Лена выронила телефон прямо в тарелку с оливье.
Это случилось за новогодним столом, когда все уже были под градусом и никто не ждал подвоха. Тётя Галя рассказывала, как её кота стошнило на новый ковёр, двоюродный брат Коля спорил с отцом о ценах на бензин, а Лена просто листала ленту, потому что разговор про кота её не касался.
И вдруг — фото. Её подруга Оксана с детства, с которой они вместе в пионерлагере укрывались одним одеялом, а потом снимали квартиру на двоих в девятнадцать лет, — эта Оксана стоит с мужиком и светят помолвочными кольцами на пальцах.
Мужик лысоватый, пузо поверх брюк, улыбка — будто ему только что одобрили кредит на новую «Приору». И рука у Оксаны на его плече собственническая.
Лена подняла голову. Во рту ещё был маринованный огурец, и она прожевала его медленно, с каким-то механическим остервенением.
— Оксана замуж выходит. — сказала она в пространство.
Тётя Галя, которая про кота уже закончила, переспросила:
— За того, который с хомяками?
— А ты откуда знаешь про хомяков?
— Так ты ж мне сама рассказывала. В октябре ещё. Говорила, мужик странный, разведённый, двое грызунов в клетке, и кредит на зубы. Я ещё удивилась — зубы-то зачем в кредит?
— На импланты, — уточнила Лена, — у него передних зубов почти нет, умудрился их потерять. Говорит, в молодости на ринге выбили. Хотя он вообще не боксёр, он в пятом гастрономе завхозом работает.
Отец оторвался от спора про бензин и подал голос:
— Нормальный мужик, раз работает.
— Пап, ему пятьдесят два года, у него две кредитные карты просрочены, он алименты первой жене платит, хотя дети уже совершеннолетние. Но он так задолжал, что приставы с него по копейке выбивают. И он курит только определённые сигареты. Потому что у него, видите ли, нюх тонкий.
— О, — сказал двоюродный брат Коля, — но твоя Оксана — баба взрослая, сама разберётся.
—Ей тридцать пять, — Лена положила телефон экраном вниз, будто так могла сделать приглашение на свадьбу недействительным, — она не взрослая, она больная на голову.
Тут надо сказать, что Лена вообще не была злым человеком. Она работала в архитектурном бюро, проектировала веранды для загородных домов, и коллеги её любили за спокойствие и умение разруливать конфликты с заказчиками. Но эта история с Оксаной зацепила её за живое так, что она перестала спать по ночам. Потому что всё началось не вчера и даже не в октябре, когда Лена впервые увидела этого Толика.
А началось всё год назад, в феврале. Оксана тогда рассталась с Игорем, который вёз её в Дубай на новый год и дарил клатчи из крокодиловой кожи. Игорь был скучный и ревнивый, но у него была квартира в центре и чёрный «Мерседес» последней модели. Оксана сама сказала тогда Лене, сидя в кофейне «У Палыча» на Ветеранов: «Лен, ну не могу я с ним больше, он каждый вечер в "Танки" играет и храпит. И достоинство у него маленькое». Лена тогда засмеялась, потому что Оксана всегда была прямой, как арматура. Она работала в отделе закупок крупной торговой сети, получала под двести тысяч в хороший месяц, и мужики к ней липли, как мошки на свет. Красивая: тёмные волосы до плеч, зелёные глаза, ноги от ушей и голос низкий, чуть хрипловатый. Если бы она пела в рок-группе, у неё бы всё получилось.
И вот через месяц после разрыва с Игорем она встречает Толика. В очереди в «Пятёрочке»!!! Она брала гречку и куриное филе, он стоял сзади с двумя пачками дешёвых сосисок и бутылкой кефира. И сказал: «Девушка, у вас бирка на пальто. Давайте я уберу». Оксана потом рассказывала, что её подкупила именно эта забота.
Представляешь, Лен? Он сам себе рубашки утюжит. Он мне на днях носки заштопал.
— Носки, — повторила Лена тогда в трубку, сидя на балконе. — Оксана, ты серьёзно? Ты будешь встречаться с мужиком, потому что он штопает носки? У меня есть ножницы, я могу нарезать из них полосы, но это не повод для отношений.
— Ты не понимаешь, с ним спокойно. Он не ревнует, не лезет в душу. Он сидит у себя в комнате, смотрит сериалы про войну и гладит хомяков.
— Хомяков гладят? — Лена поперхнулась дымом. — Они же маленькие и нервные.
— Один нервный, а второй толстый и спокойный. Толик их на руках носит. Говорит, что они его поддерживают в трудные минуты.
— Какие у него могут быть трудные минуты? Он же разведён, дети, ты сказала, уже взрослые, живут с матерью. У него работа — грузчик в гастрономе, он ящики с пивом таскает.
— Завхозом, — поправила Оксана. — У него должность завхоза.
— Завхоз с двумя хомяками и кредитом на диван. Оксана, ты в своём уме?
Тут Оксана сделала то, что делала всегда, когда Лена начинала давить на логику — она обиделась. Не громко, а тихо, вкрадчиво: «Ты просто не понимаешь, что такое настоящая забота. Все эти Игори и Серёжи дарили бриллианты, а кто ноги массировал после работы? Никто. А Толик мне каждое утро воду с лимоном приносит в постель».
Лена тогда чуть не задохнулась от возмущения: какой, к чёрту, лимон, когда у человека коллекция просроченных микрозаймов, и он не может купить себе новые кроссовки, потому что его карта арестована?
Но Оксана уже ушла в свой роман с головой. Через месяц она перевезла Толика к себе — в свою двушку на Комендантском, с евроремонтом и встроенной кухней от итальянского производителя. Вместе с Толиком переехала клетка с хомяками, старый фикус, который пах плесенью, и три мешка с какими-то тряпками. Лена, когда пришла в гости на новоселье этого странного тандема, села на диван, за который Оксана отдала сто тридцать тысяч, и обнаружила под подушкой пустую пачку из-под семечек. Семечки, как потом выяснилось, были Толика, он их лузгал в постели, а шелуху ссыпал в карман, но иногда забывал. Оксана смеялась: «Он такой рассеянный, это так мило». Лена подумала, что у неё сейчас лопнет сосуд в глазу.
Май.
Лена и Оксана сидят в летнем кафе на Крестовском. Толика нет, потому что он работает. Вечерняя смена в гастрономе, надо ящики переставить. Оксана пьёт клубничный лимонад, Лена американо без сахара. На Оксане платье в цветочек, новое, из дорогого бутика, а на босоножках такие каблуки, что Лена смотрит и чувствует боль за поясницу подруги.
— Ты его долг оплатила, — говорит Лена, глядя в кофе. — Я знаю.
— Какой долг? — Оксана делает удивлённые глаза, но получается плохо.
— Обычный. Он живёт у тебя с хомяками, а ты платишь коммуналку и его долги, потому что у него просрочки по всем счетам. Ты, может, ещё его первую жену материально поддерживаешь?
— Не поддерживаю, — Оксана отворачивается к набережной, где солнечные зайчики прыгают по воде, как блохи. — Просто у него сложный период. Он скоро получит повышение.
— Повышение с завхоза до кого?
— Не злись. Он хороший человек.
— Оксана, — Лена наклоняется через стол, голос становится злым, — ты сейчас тратишь на него большие деньги. Продукты, его сигареты, и хомяки. Корм для этих двоих грызунов стоит как пачка нормального стейка. Он вчера заказал себе тактическую рубаху на «Вайлдберриз» твоей картой. Я видела, потому что у тебя мой номер для смс-оповещений когда-то был.
Оксана молчит. Лимонад в её стакане кончился, и она грызёт трубочку.
— Ты любишь его? — спрашивает Лена.
— Люблю, — говорит Оксана, и в её голосе нет даже тени сомнения, что пугает сильнее всего. — Когда он рядом, я чувствую себя нужной.
— Нужной кому? Нужной мужику, который в пятьдесят два года не накопил даже на нормальные брюки? Он в старых джинсах ходит, Оксана! Размер уже больше на два, он их на пузе закалывает булавкой!
— Он худеет, — Оксана говорит это таким тоном, будто защищает больного щенка, — у него метаболизм замедленный.
— У него кредит на зубы, Оксана. Он на тебе жениться хочет?
Оксана кивает. И тогда Лена заказывает себе ещё один американо, уже четвертый за день, и чувствует, как под рёбрами разливается горечь, не имеющая никакого отношения к кофе.
Лето прошло в мелких стычках. Лена пыталась образумить подругу по-хорошему, потом по-плохому, потом звонила её матери. Но мать сказала: «Леночка, она у меня всегда была упёртая. Я в её отношения не лезу. Пусть сама шишки набивает». Лена кричала в трубку, что шишки будут не абстрактные, а конкретные — в виде долгов и разбитого сердца, но мать уже переключилась на обсуждение погоды.
В августе Оксана купила Толику новую куртку — кожаную, за двадцать пять тысяч. Сказала, что старая порвалась под мышкой, а чинить не по-людски. Лена, узнав об этом, написала в общий чат с подругами: «Она ему куртку купила за 25к.».
Ответы из чата пришли разные. Одна подруга, Вика, написала: «Оксана всегда была жертвенной. Помнишь, она в институте своему парню рефераты писала за него? И он потом её бросил ради буфетчицы». Другая, Юля, добавила: «Ей просто нужен кто-то слабее. С Игорем она была несчастна, потому что он был сильный и независимый. А Толик без неё пропадёт. Вот она и цветёт». Третья, Катя, припечатала: «Пахнет приворотом. У моей тётки такая же история была — нашла мужика с руками-крюками, всех денег лишилась, а через год он на спортивной тачке уехал с двадцатилетней. Тётка до сих пор платит за его кредит на холодильник».
Лена перечитала эти сообщения раз пять, а потом позвонила Кате, потому что та работала в каком-то эзотерическом салоне и в приворотах разбиралась лучше всех.
— Скажи, — спросила Лена, — если я сейчас заплачу, ты съездишь к Оксане, посмотришь, может, там что-то есть?
— Лен, — Катя засмеялась, голос у неё был прокуренный и весёлый, — приворот — это не иголки и куклы из воска. Приворот — это когда человек сам хочет быть привороженным. Оксане нравится его обслуживать. Ей нравится чувствовать себя спасительницей. Ты можешь её хоть к экстрасенсам возить, хоть в церковь — она добровольно выбрала эту роль. Смирись.
— Я не могу смириться! — Лена почти кричала, и её голос отскакивал от стен её пустой квартиры, где не было ни хомяков, ни чужого фикуса, ни мужика, который не может купить себе зубную щётку потому что забыл пин-код от карты. — Он же ей даже подарки не дарит! На восьмое марта он подарил ей носки. Носки! Из шерсти, которая колется.
— Он сам связал? — удивилась Катя.
— Нет, он купил на рынке у бабки, а сказал, что связал. Оксана их надела и ходила три дня, потом ноги в пузырях были. Но она сказала, что это такая забота. Забота, представляешь? Мог бы вообще ничего не дарить.
— Лен, отстань от неё. Дай ей набить эту шишку. Она баба взрослая, не маленькая.
Но Лена не могла отстать. Потому что они с Оксаной прошли через многое: через голодные студенческие годы, когда ели гречку без соли и жили на стипендию; через развод Лениных родителей, когда Оксана приезжала в два ночи и привозила пиццу; через болезнь Лениной собаки, когда Оксана оплатила операцию, потому что у самой Лены денег не было. Эта дружба была не про подарки и совместные фото в инстаграме, а про настоящее — когда нельзя просто сказать «смирись» и отойти в сторону.
Сентябрь. Лена приехала к Оксане без приглашения, с бутылкой дорогого вина и решимостью. Дверь открыл Толик. Он был в растянутой майке с надписью «I love Miami».
— Здравствуйте, Толик, — Лена старалась говорить вежливо, но получалось как у прокурора в суде.
— Здравствуйте, Леночка, — Толик улыбнулся, показав передние зубы — новенькие, наверное, импланты всё-таки поставили, но за чей счёт — вопрос риторический, — проходите, Оксана сейчас выйдет. Она на кухне пирог печёт. Ваш любимый, с яблоками.
Лена прошла в гостиную и села на тот самый диван за сто тридцать тысяч. В гостиной пахло хомяками.
Оксана вышла с пирогом, нарезанным неровными кусками. Она выглядела уставшей: под глазами синева, волосы собраны в небрежный пучок, и футболка в муке. Но улыбалась.
— Ленка! — она поставила пирог на стол и обняла подругу, потом отстранилась, посмотрела в глаза. — Ты чего такая серьёзная? Что-то случилось?
— Случилось, — Лена достала телефон и показала приглашение. — Это что?
— Это приглашение на мою свадьбу, — Оксана сказала это спокойно, будто речь шла о походе в кино. — Четвёртого ноября. Мы решили не тянуть.
— Четвёртого ноября? — Лена положила телефон на стол. — Оксана, до четвёртого ноября меньше двух месяцев. Ты собираешься выходить замуж за человека, который вчера просил у тебя денег на стрижку, потому что его карта заблокирована?
— Не на стрижку. На машинку для стрижки. Он решил, что будет сам стричься, так экономнее.
— Так экономнее? — Лена повысила голос. Толик, который как раз прошёл в гостиную с кружкой чая, остановился в дверях и сделал вид, что поправляет клетку с хомяками. — Оксана, ты купила ему машинку для стрижки за пять тысяч. Он на эти деньги мог бы три раза нормально подстричься у мастера. Но нет, ему нужно, чтобы ты оплачивала его фантазии про экономию. Он в чём вообще экономит? Он экономит свои деньги, которых нет.
— Лена, не надо при Толике, — тихо сказала Оксана.
— А что, при Толике нельзя? — Лена повернулась к нему. — Толик, вы можете мне объяснить, на что вы живёте? У вас зарплата завхоза — тридцать тысяч. Вы платите алименты — пятнадцать. Остаётся пятнадцать. На них вы покупаете сигареты, корм для хомяков и кефир. Всё остальное — квартира, еда, одежда, поездки в Турцию — за счёт Оксаны. Как вы в зеркало смотритесь?
Толик поставил кружку на стол и посмотрел на Лену. Взгляд у него был спокойный, даже какой-то масляный, как у старого кота, который знает, что его всё равно покормят.
— Леночка, — сказал он медленно, — я понимаю ваше беспокойство. Вы хорошая подруга, и это похвально. Но мы с Оксаной взрослые люди, и наши отношения — это наше дело. Я её люблю, она меня любит. А деньги — это такое, знаете, второстепенное.
— Второстепенное, — повторила Лена. — Второстепенное, когда мама не может найти деньги на похороны своей сестры?
Оксана дёрнулась, будто Лена ударила её.
— Откуда ты знаешь про похороны тёти Нины?
— Твоя мама сказала. Я ей звонила вчера. Она плакала, Оксана. Плакала и говорила, что ты не приехала на похороны, потому что у тебя не было денег на билет. А через два дня вы с Толиком полетели в Турцию. В Турцию!
— Мы летели в прошлогодний тур, — Оксана побледнела, и руки у неё задрожали, — он был оплачен давно.
— Оксана, хватит врать. Я звонила в агентство. Ты купила этот тур недавно. И ты просила у начальника аванс.
Толик тихо вышел из комнаты. Оксана проводила его взглядом, потом посмотрела на Лену, и в её глазах появилось то, чего Лена никогда не видела — не боль, нет, скорее злость. Глухая, твёрдая злость человека, которого загнали в угол.
— Ты чего добиваешься? — спросила Оксана тихо. — Ты хочешь, чтобы я его бросила? Чтобы сказала: «Лен, ты права, я дура»?
— Я хочу, чтобы ты включила голову. Тебе тридцать пять лет, Оксана. У тебя нет детей. У тебя есть квартира, дача, нормальная работа. Ты можешь встретить мужчину, который будет тебя не доить, а поддерживать. Который не будет просить у тебя денег на машинку для стрижки, потому что у него свои есть.
— А если мне не нужен мужчина с деньгами? — Оксана говорила теперь громче, и в голосе звенело отчаяние. — Если мне нужен именно такой? Слабый, несамостоятельный, который без меня пропадёт? Тебе не понять. У тебя никогда не было этого — чувствовать, что ты кому-то жизненно необходима.
— Это не необходимость, Оксана. Это эксплуатация. Ты для него не женщина, ты банкомат с ногами. Он тебя не любит, он любит твою зарплату и твою доверчивость.
— Откуда ты знаешь, любит или нет? Ты в наших отношениях не живёшь!
— Я вижу результаты! Результаты, Оксана! Ты похудела на семь килограммов, у тебя постоянные мигрени, и ты не была у гинеколога два года, потому что все деньги уходят на его сраных хомяков!
Оксана закрыла лицо руками. Лена подумала, что сейчас она разрыдается, скажет, что всё поняла. Но Оксана отняла руки от лица, и оно было сухим и чужим.
— Ты мне не подруга после этого разговора, — сказала она. — Ты человек, который хочет меня уничтожить. Мне с Толиком хорошо. Я его выбрала. Убирайся.
Лена встала, взяла сумку. У двери обернулась.
— Ты мне позвонишь, когда он тебя бросит. И я приеду. Но сейчас, да, я ухожу.
Октябрь прошёл в молчании. Лена не звонила, Оксана не звонила. В общем чате подруги осторожно интересовались, что там со свадьбой, но никто ничего не знал, потому что Оксана отключила уведомления и не появлялась. Только Вика однажды написала, что видела Оксану в торговом центре. Та покупала Толику новые джинсы. Джинсы стоили четыре тысячи, и Оксана выбирала их час, потому что «Толику нужно, чтобы сзади карманы были глубокие, он туда телефон кладёт».
Лена на это сообщение не ответила.
Тридцатого октября Лена сидела на работе, проектировала веранду для клиента, который хотел, чтобы «всё было из дерева, но не дорого». Зазвонил телефон. Номер был незнакомый, и Лена хотела сбросить, но что-то заставило ответить.
— Лена? — голос был Оксанин, но какой-то чужой. — Ты можешь приехать?
— Что случилось? — Лена уже вставала из-за стола, отодвигая стул.
— Он ушёл. — Пауза. — Вчера вечером. Собрал свои тряпки, хомяков, фикус этот проклятый и ушёл. Я вернулась с работы, а его нет. И хомяков нет.
— Забрал фикус?
— Забрал всё. И прихватил мои золотые серёжки. И деньги из тумбочки. Пятьдесят тысяч, на резину.
Лена молчала. Она хотела сказать «я же говорила», но не сказала, потому что это была неподходящая минута.
— Когда ты можешь приехать? — спросила Оксана.
— Через час. Сиди дома, и кофе свари, покрепче.
— Кофе нет. Он и кофе забрал.
Лена положила трубку, посмотрела на чертёж веранды, где всё было из дерева, но не дорого, а потом нажала кнопку сохранения и выключила компьютер.
Через час, ровно в семь вечера, она звонила в дверь Оксаниной квартиры. Дверь открылась не сразу. Оксана была в том же платье, что и в тот день в кафе на Крестовском — в цветочек, но теперь оно висело на ней, как на вешалке.
— Заходи, — сказала Оксана.
Лена зашла. В квартире пахло пустотой. Фикус исчез, хомяки исчезли. Даже диван, казалось, стал меньше. На кухонном столе лежала записка, сложенная вчетверо. Оксана её развернула и протянула Лене.
Почерк у Толика был каллиграфический, учительский, что странно для завхоза.
«Оксана, прости. Я нашёл другую. Она моложе. Деньги и серёжки я взял в счёт морального ущерба. Твой Толик».
Лена прочитала это дважды, потом отложила записку.
— Нашел моложе? — повторила она. — Это он серьёзно? И моральный ущерб? Какой ещё моральный ущерб, он тебе год сосал деньги, как пиявка.
Оксана засмеялась. Смех был нервный, с подвыванием, и Лена испугалась, что сейчас подруга зайдётся истерикой. Но Оксана остановилась так же резко, как начала, и выдохнула:
— Он мне носки штопал.
— Что?
— Носки. Мои. Дырявые. Штопал. Я думала, это любовь.
— Оксана, сядь, — Лена пододвинула стул, усадила подругу, села напротив. — Ты сейчас что чувствуешь?
— Пустоту. Как будто из меня всё вынули. И стыд. Огромный стыд. Ты же меня предупреждала. Все предупреждали. А я не слушала.
— Это не твоя вина, — Лена взяла её за руку. — Он был профессиональным манипулятором. Он выбрал тебя, потому что ты добрая, заботливая, щедрая. Ты не виновата, что он оказался сво.лочью.
— Я купила ему машинку для стрижки, — сказала Оксана тихо.
— Помню.
— А серёжки бабушкины? Он знал, как они мне дороги. Я ему показывала их в первый месяц. Рассказывала, что бабушка из блокады вывезла их в шкатулке. А он взял и продал, наверное. Или подарил своей новой.
Лена промолчала. Она хотела сказать, что нужно писать заявление в полицию, что кража золотых серёжек — это статья, что нужно найти Толика и вернуть всё. Но глядя на Оксану — бледную, худую, с запавшими глазами, — Лена поняла, что сейчас не время. Сейчас надо просто быть рядом.
Кофе нет, значит — чай. Чай в доме был. Лена открыла шкафчик, нашла пачку дешёвого «Принцессы Нури», поставила чайник.
— Знаешь, — сказала Оксана ей в спину, — я ведь беременна.
Лена замерла, не донеся кружку до стола.
— Что?
— Беременна. Три недели. Узнала вчера, когда он ушёл. Тест сделала, потому что грудь болела. Положительный.
— И ты не сказала ему?
— А зачем? Он бы остался из-за ребёнка. Сидел бы на шее ещё восемнадцать лет. Пришлось бы мне его и хомяков кормить, а потом ещё и ребёнка. Лучше так. Он ушёл — и слава Богу.
Лена поставила кружку, подошла и обняла подругу. Оксана уткнулась ей в плечо и заплакала.
— Я буду крестной, — сказала Лена, гладя её по голове.
— Ты будешь со мной в родзале, — ответила Оксана, отстраняясь и вытирая лицо ладонью. — И, Лен?
— М?
— Спасибо, что не сказала «я же говорила».
— Я же говорила, — сказала Лена, и обе засмеялись. Смех получился грустный, но это был смех, и уже поэтому стоило жить дальше.
Чайник закипел, Лена заварила чай. Она смотрела на подругу и думала о том, как странно устроены люди: умные, успешные, самодостаточные женщины вдруг превращаются в обслуживающий персонал для мужиков без зубов и с хомяками. И никакими уговорами их не проймёшь — только собственной шишкой на лбу.
Но сейчас Оксана пила чай, растирала слёзы и смотрела в окно на ноябрьскую темноту, а за окном начинал падать первый снег — мелкий, как сам Толик.
*****
Через полтора года, когда Лена приехала к Оксане в гости на дачу, там стояла новая беседка, которую Лена спроектировала лично. Оксана вышла на крыльцо с дочкой пухлой, светловолосой.
— Ты знаешь, — сказала Оксана, укладывая дочку в шезлонг, — он приходил недавно. С хомяками. Нервный еле ползает, толстый стал ещё толще. Стоял под дверью, плакал, говорил, что та молодая его выгнала.
— И что ты?
— А я вызвала полицию.
— И где он сейчас?
— А Бог его знает, — Оксана пожала плечами. — Где-то работает. Кому-то штопает носки. Но это больше не моя история.
Лена посмотрела на дочку Оксаны, которая спала в шезлонге и пускала пузыри, на новую беседку, на свой чертёж, который превратился в дерево, стекло и уют, и подумала: иногда, чтобы человек понял очевидное, ему нужно сначала потерять себя. И хорошо, если рядом есть кто-то, кто не скажет «я же говорила», а просто заварит чай.