Он почти никогда не писал шторм с натуры.
За шестьдесят с лишним лет работы, за около шести тысяч картин, он опирался на память и наблюдения, а не на мольберт перед волной. Всё, что вы видите на его полотнах: рушащиеся валы, пенные гребни, зелёный просвет воды в толще волны, слепящий свет над штормовым горизонтом. Всё это он доставал из головы. Из памяти. Как поэт достаёт строфу.
Я думаю об этом каждый раз, когда стою перед его картинами. Потому что это меняет всё. Мы смотрим не на море, а на то, как один человек помнил море. И это, честно говоря, куда более захватывающая история.
Вот три работы, с которых, на мой взгляд, стоит начинать знакомство с Айвазовским. Не потому что они «самые знаменитые», хотя это так. А потому что каждая из них рассказывает о чём-то своём. И вместе они складываются в портрет художника точнее любой биографии.
«Девятый вал». 1850 год. Русский музей, Санкт-Петербург
Холст, масло. 221 × 332 сантиметра.
Подождите. Вот тут начинается самое интересное. Айвазовскому тридцать три года. Он уже известен, уже объездил Европу, уже получил признание в Италии и Франции. И он пишет картину, которая станет, пожалуй, самым узнаваемым морским пейзажем в истории русской живописи.
На холсте утро после шторма. Ночью буря разнесла корабль в щепки. Уцелели несколько человек: они цепляются за обломки мачты посреди ещё не успокоившегося моря. И вот сейчас, именно сейчас, к ним идёт девятый вал, тот самый, который в матросских поверьях считался последним и самым страшным в череде штормовых волн.
Но небо уже золотое. Солнце встало. Свет пробивается сквозь воду, и волна, которая должна убить, вдруг выглядит прозрачной, почти прекрасной.
Вот где история делает поворот: Айвазовский написал не гибель. Он написал момент между гибелью и спасением, и оставил его навсегда открытым. Люди на мачте живы. Что будет дальше? Картина не говорит. И именно это не отпускает.
Её приобрёл Николай I для императорской коллекции, картина попала в Эрмитаж. В 1897 году её передали в только что открывшийся Русский музей, где она находится по сей день.
На что смотреть: на воду под волной. Айвазовский сделал её прозрачной: сквозь стекло воды виден зеленоватый свет. Никакой натуры. Только память о том, как выглядит море изнутри.
«Радуга». 1873 год. Третьяковская галерея, Москва
Холст, масло. 102 × 132 сантиметра.
К 1870-м годам критики уже вовсю писали, что Айвазовский исписался. Что его «импровизационная» манера, писать по памяти без натуры, безнадёжно устарела. Что серьёзная живопись теперь другая: социальная, реалистичная, с натуры и только с натуры.
Айвазовскому пятьдесят шесть лет. Он мог бы обидеться. Или объясниться. Или вообще ничего не делать. Репутация и без того есть.
Вместо этого он написал «Радугу».
Представьте эту сцену: шторм у скалистого берега, корабль разбит, несколько выживших в шлюпке, всё то, что Айвазовский писал тысячу раз. Но здесь свет другой. Холодный, влажный, пронизанный водяной пылью. И сквозь всё это пробивается радуга. Не торжествующая, не символическая. Просто радуга в шторм, какой она и бывает: мерцающей, едва живой, почти невидимой в брызгах.
Один из выживших в шлюпке поднял руку и показывает на неё. Этот жест, маленький и случайный, делает картину живой больше, чем любая буря.
Мне кажется, именно это и делает «Радугу» такой пронзительной: её нередко трактуют как пояснение критикам. Но сначала она написана как напоминание, себе или нам, что в любом шторме есть момент, когда кто-то поднимает руку и показывает: вон там, смотрите.
На что смотреть: на свет. Айвазовский здесь отходит от своей обычной золотисто-оранжевой гаммы. Всё серое, холодное, мокрое. И именно на этом фоне радуга работает как удар.
«Чёрное море». 1881 год. Третьяковская галерея, Москва
Холст, масло. 149 × 208 сантиметров.
У этой картины есть еще одно название. Под ним она была представлена при первом показе. Полное звучит так: «На Чёрном море начинает разыгрываться буря».
Это важно, потому что здесь нет ни корабля, ни людей, ни драмы в привычном смысле. Только море и небо. Вода и воздух. И граница между ними, которая вот-вот исчезнет.
Айвазовскому шестьдесят четыре. Позади «Девятый вал» с его золотым светом и библейским масштабом. Позади «Радуга» с её тихим жестом надежды. И теперь вот это: бесконечная горизонтальная тёмная полоса воды, тяжёлое небо, едва заметный силуэт корабля на горизонте.
Никакого сюжета. Только предчувствие.
Я всегда думаю об этом, когда смотрю на «Чёрное море»: человек, который написал тысячи штормов, и под конец пришёл к тому, чтобы написать тишину перед штормом. Убрал всё лишнее, и осталось только самое важное. Ритм волн. Дыхание. Пространство.
Критики назвали эту картину «высшим реалистическим достижением» Айвазовского. И вот что интересно: она же самая «нефотогенична» из трёх. В репродукции почти ничто. Вживую совсем другое. Стоишь и чувствуешь соль и сырость, хотя вокруг сухой зал с паркетом.
На что смотреть: на линию горизонта. Айвазовский поставил её чуть выше середины холста, и это создаёт ощущение, что море занимает почти всё пространство мира. Неба почти не остаётся.
С чего начать
Если вы в Петербурге, идите в Русский музей за «Девятым валом». Если в Москве, в Третьяковку: там и «Радуга», и «Чёрное море» в постоянной экспозиции.
Но я бы советовала одно: перед тем как встать перед любой из этих картин, вспомните: он писал всё это по памяти. Стоял в мастерской в Феодосии, закрывал глаза, и море приходило само.
«Сюжет картины слагается у меня в памяти, как сюжет стихотворения у поэта». Его слова. Я их помню всегда, когда прохожу мимо моря и не достаю телефон.
В следующей части картины, в которых Айвазовский вышел за пределы моря. И это совсем другая история.