Весной 1879 года восемнадцатилетний студент Исаак Левитан собрал вещи и уехал из Москвы. Не потому что захотел. Вышли новые ограничения для евреев на проживание в городе, и он вместе с братом Авелем и семьёй сестры оказался в подмосковной Салтыковке, дачном посёлке в нескольких верстах от столицы.
Вопрос, который я не могу выбросить из головы уже несколько лет: что именно делает с человеком вынужденный отъезд: ломает его или открывает в нём что-то такое, до чего он сам бы не добрался?
У Левитана было два шанса это выяснить. Оба против его воли.
Ограничения, из-за которых он уехал, появились по причине общей волны после покушения на Александра II в апреле 1879 года. Сам стрелявший, народоволец Александр Соловьёв, евреем не был. Это не имело никакого значения: атмосфера в Москве резко изменилась. Власти начали выселение евреев из города, и под него попал Левитан.
Левитан мог сломаться. Логика ситуации именно к этому и вела: студент без денег, без родителей, выброшенный из города, где его единственное будущее: мастерская и холст. Но он взял холст и пошёл в лес.
Там, в Салтыковке, осенью 1879 года появилась картина «Осенний день. Сокольники». Жёлтая аллея уходит в глубину, небо тяжёлое, по дорожке идёт одинокая фигура в чёрном. Тихо. Немного холодно. Что-то в воздухе висит, не тревога, но и не покой.
Картину купил Павел Третьяков. Это был первый раз, когда великий коллекционер обратил на него внимание.
А теперь деталь, которую почти никогда не упоминают.
Фигуру женщины на этой картине, по воспоминаниям современников, написал не Левитан. Он всю жизнь избегал людей в пейзажах, это было почти физическое неудобство. Человека дорисовал его приятель по училищу Николай Чехов, брат писателя.
Я думаю об этом всегда, когда смотрю на «Осенний день». Левитан написал пространство для человека, но населить его сам не смог. Как будто художник изнутри чувствовал именно то, чем была его жизнь в тот момент: место есть, а присутствие под вопросом.
Про диплом тоже стоит рассказать. Это очень характерная история.
Когда Левитан окончил училище в 1885 году, ему отказали в звании художника. Его учитель Саврасов написал на дипломной работе «Большая серебряная медаль». Но решение было другим: Левитану выдали диплом учителя чистописания. Современники и биографы позднее связывали это решение в том числе с предвзятым отношением к Левитану как к еврею.
Учителя чистописания.
Человек, чьи картины Третьяков уже приобретал, получил бумагу о том, что умеет красиво писать буквы. Это не помешало ему впоследствии стать академиком и преподавать в том самом училище. Но тогда, в 1885-м, мне это кажется ещё одной дверью, закрытой там, где для неё не было причины.
Прошло тринадцать лет. Левитан, признанный мастер, член Товарищества передвижных художественных выставок. И в 1892 году история повторяется: его снова вынуждают покинуть Москву. Как «лицо иудейского вероисповедания». Просто бумага с формулировкой, и снова собирай вещи.
Он уехал во Владимирскую губернию, остановился в деревне Городок близ Пекши. Там, возвращаясь однажды с охоты, он вышел на старый грунтовый тракт и вдруг остановился.
Это была Владимирка.
Вот где история делает поворот, который невозможно придумать. Эта дорога столетиями служила этапным путём: по ней гнали на каторгу в Сибирь тысячи. Художника, которого только что выслали из города, угораздило оказаться у дороги тех, кого высылали до него.
Он написал этюды прямо там. Картину закончил уже в Москве, в том же 1892 году.
«Владимирка» сегодня в Третьяковской галерее. Пустой горизонт. Серое небо. Грунтовый тракт уходит вдаль, и никого на нём. Только ощущение, что по этой пыли прошло бесчисленное множество людей, которым некуда было деться.
На выставке передвижников в 1893 году «Владимирка» не вызвала того резонанса, которого можно было ожидать. Третьяков не купил её, что для него было редкостью. В марте 1894 года Левитан сам написал ему: «"Владимирка"... возьмите её и успокойте меня и её». И передал картину в дар галерее.
Мне кажется, поэтому она становится живой. Она написана человеком, который понимал изнутри, что немалый оказаться на дороге не по своей воле.
Пока он жил в Тверской губернии, у озёр Островно и Удомля, начала складываться ещё одна картина. Та самая, которую сам Левитан считал главной в своей жизни.
«Над вечным покоем», 1894 год, полотно 150 на 206 сантиметров, Третьяковская галерея. Свинцовое небо занимает почти весь холст. Тёмная вода. На краю мыса стоит маленькая деревянная церковь, её образ складывался из нескольких впечатлений, в том числе связанных с Плёсом, где Левитан работал раньше. Рядом заброшенное кладбище у самого обрыва. Всё огромное и равнодушное: небо, озеро, ветер. Всё человеческое, крошечное и временное.
По воспоминаниям Кувшинниковой, во время работы над картиной она часто играла Левитану на фортепиано траурный марш из Героической симфонии Бетховена. Представьте эту сцену: старинный дом в Тверской губернии, звуки фортепиано, за окном то самое озёрное небо, которое он пишет. И художник перед огромным холстом, в котором пытается уместить что-то такое, для чего у него пока нет слов.
Третьякову он написал об этой картине: «В ней я весь, со всей своей психикой, со всем моим содержанием».
Не «Золотая осень», не «Март», именно «Над вечным покоем».
Я всегда думаю об этом, когда смотрю на его пейзажи.
Левитан прожил сорок лет и написал более четырёхсот картин. Три из тех, что сегодня считаются вершинными: «Осенний день. Сокольники», «Владимирка», «Над вечным покоем», созданы в периоды, когда его в Москве не было. Когда он оказывался там, куда его не звали.
Я не хочу делать из этого красивую формулу о том, что лишения облагораживают. Это было бы неправдой, и Левитан сам поморщился бы от такого вывода. Он хотел жить в Москве. Он хотел нормально учиться. Он хотел диплом художника, а не учителя чистописания.
Но вот что правда: когда его выталкивали из привычного, он оказывался у пыльных трактов и тёмных озёр. И смотрел на них так, как смотрит человек, которому нечего терять, кроме взгляда.
Может быть, поэтому его пейзажи до сих пор живые. В них нет уюта. В них есть что-то огромное и немного тревожное, то, что остаётся, когда привычное заканчивается и приходится смотреть на мир заново.