– Наташа, ты бы горячее уже несла, а то мужчины заждались, – Елена Викторовна громко, на всю комнату, постучала вилкой по фужеру. – И салатник этот хрустальный уберу повыше, а то Тёмка разобьёт. Вещь дорогая, не твоей мамой подаренная.
Я стояла у края стола, перекладывая салфетки. Народу собралось шестнадцать человек. Мой брат с женой, золовка, племянники, троюродные сёстры мужа. Праздновали десятилетие Тёмы. Сыну подарили велосипед, он крутился тут же, задевая стулья. Внутри у меня всё привычно сжалось, но я выдавила улыбку. За десять лет брака с Денисом я выучила: спорить со свекровью при гостях – себе дороже. Она у нас женщина видная, бывший директор трикотажного ателье. Любит, чтобы всё по её указу.
– Сейчас принесу, Елена Викторовна, мясо как раз дошло, – я подхватила пустой салатник. Тот самый, хрустальный, тяжёлый. Свёкр покойный когда-то на свадьбу им дарил. В розничной торговле тогда такие вещи ценились.
– Давай, поворачивайся, – свекровь ласково погладила внука по голове. – Ох, Дениска, смотрит на тебя сын, а глаза-то Наташины. Круглые, простоватые. Жаль, конечно, что ребёнок похож не на нашу породу. Наша-то, костромская, повыше породой будет. И носы у всех с горбинкой, породистые.
За столом разом стихло. Мой брат Костя медленно опустил рюмку. Его жена Юля нахмурилась и посмотрела на меня. Денис, мой муж, густо покраснел, закашлялся, полез за платком.
– Мам, ну что ты за столом такое говоришь, – пробормотал он, глядя в тарелку. – Нормальные глаза. Мои глаза тоже.
– Да ладно тебе, сынок, я же любя, – Елена Викторовна весело рассмеялась, обводя гостей широким взглядом. – Наташа у нас женщина хорошая, домовитая, но до нашей семьи им далеко. Вы кушайте, кушайте, колбаска вот хорошая, сама в магазине выбирала.
Я ушла на кухню. В руках был этот салатник. Руки мелко дрожали, хрусталь звякал о кольцо на пальце. Сорок три года мне. Работаю главным бухгалтером в частной строительной фирме. Считаю миллионные сметы, мужики-прорабы у меня в кабинете по струнке ходят. А здесь, в собственной трёхкомнатной квартире, за которую мы ипотеку по двадцать восемь тысяч в месяц платим, я почему-то должна слушать про «породу».
– Наташ, ну ты чего там застряла? – Денис зашёл на кухню, плотно прикрыв за собой дверь. – Мама не хотела тебя обидеть. Ты же знаешь её характер. Она пожилой человек, язык без костей.
– Язык без костей? – я повернулась к нему. На плите шкворчало запечённое бедро курицы, в духовке остывали пироги. – Денис, она при моих родственниках сказала, что наш сын – плебей. Что у меня порода плохая.
– Ну перегнула, ну бывает, – Денис подошёл, попытался обнять меня за плечи. – Пойдём, неудобно перед людьми. Там Костя твой сидит бледный. Не порть сыну праздник.
– А помнишь, полгода назад? – тихо спросила я, убирая его руку. – Когда из копилки пропали сорок тысяч, которые мы Тёме на лагерь откладывали? Я ведь тогда промолчала. Нашла у неё в сумке эти купюры, когда она меня за валидолом послала. И ничего не сказала. Подумала – ладно, ей на лекарства надо было, постеснялась попросить. Пожалела её.
– Наташ, зачем ты старое ворошишь? – муж отвёл глаза. – Мама тогда вернула всё через месяц. Ну, перехватила до пенсии. Зачем сейчас-то об этом?
– Затем, что она тогда даже не извинилась. Взяла как своё. Потому что она – порода. А мы так, рядом постоять вышли.
Я взяла противень с горячим мясом. Напряжение в квартире можно было топором рубить. Когда мы вернулись в комнату, гости разговаривали шёпотом. Юля, невестка моя, демонстративно отодвинула от себя тарелку с нарезкой, которую свекровь принесла.
– Наташенька, а пироги с чем? – громко спросила троюродная сестра Дениса, Лариса, пытаясь спасти положение.
– С капустой и с мясом, – ответила я, раскладывая горячее.
– Ой, капуста у Наташи всегда жидковата, – тут же вставила Елена Викторовна, поправляя причёску перед зеркалом серванта. – Я вот Дениску учила, как надо зажаривать. Ну ничего, научится ещё. Лет через двадцать.
Костя встал из-за стола.
– Наташ, мы, наверное, пойдем. Тёму ещё раз с днём рождения. Юль, собирайся.
– Костя, ну вы чего? – Денис засуетился. – Ещё же торт не резали. Мам, ну скажи им.
– А что я? – свекровь удивлённо приподняла брови. – Каждый волен уходить, когда хочет. Я никого не держу. У нас в семье обидчивых не было. Это, видать, с той стороны принесло.
Гости разошлись за полчаса. Ссылались на поздний вечер, на автобусы, на головную боль. Лариса с мужем уехали первыми, даже чай пить не стали. Костя с Юлей ушли, сухо поздравив Дениса в коридоре. Квартира опустела. Тёма ушёл к себе в комнату, закрыл дверь и включил компьютер.
Остались мы втроём на кухне. Я мыла посуду. Вода шла горячая, пар поднимался к потолку. Елена Викторовна сидела на табуретке, поджав губы. На столе перед ней стоял тот самый хрустальный салатник, теперь пустой, со следами майонеза.
– Испортили парню юбилей, – выговорила свекровь, глядя в окно. – Твой Котька вечно надутый ходит. Слова ему не скажи. Подумаешь, пошутила я про глаза. У Дениса действительно разрез другой, более благородный. Что тут обидного-то?
Я выключила воду. Повернулась. Лицо у меня было сухое, горячее от пара.
– Елена Викторовна, вы сейчас соберёте свои вещи и уедете к себе на Машиностроителей. На такси я вам переведу.
Денис, который вытирал полотенцем тарелки, замер. Полотенце так и осталось у него в руке.
– Наташа, ты с ума сошла? – прошептал он. – Одиннадцать часов вечера. Какое такси?
– Обычное. Комфорт-класс, – я подошла к столу, взяла хрустальный салатник и поставила его в самую глубь навесного шкафа, за старые банки. – Вы больше в этом доме не будете командовать. И про породу мою вы зря. Мой дед всю войну прошёл, отец тридцать лет на заводе у мартена отпахал. А ваша порода только чужие деньги из тумбочек таскать умеет.
Свекровь медленно поднялась. Лицо её из побелевшего вдруг стало багровым. Шаг Б начался прямо здесь, на шести квадратных метрах. Она схватилась за сердце, задышала тяжело, прерывисто.
– Денис... она меня выгоняет... на ночь глядя... – голос её задрожал, на глазах появились настоящие слезы. – Я же для вас... Я Тёмке куртку на осень присмотрела на рынке, сторговалась за три тысячи... Я же помочь хотела...
– Наташа, прекрати сейчас же! – Денис подскочил к матери, стал усаживать её обратно. – Ты видишь, ей плохо! У неё давление! Мама, пей воду, на, глотни.
– Не надо мне воды, – Елена Викторовна оттолкнула стакан, и слёзы у неё вмиг просохли. Она посмотрела на меня сверху вниз, как в бытность свою директором ателье. – Ты всегда так — молчишь, молчишь, а потом всё сразу. Накопила злобу-то? А я скажу, почему. Потому что ты завидуешь мне. Перед Светкой, новой женой твоего бывшего директора, я тогда на юбилее города хотела пошикарить. Чтобы она видела — у меня невестка богатая, золото дарит, а не дешёвку. Вот я тогда деньги из копилки и взяла. Думала, верну с пенсии, никто и не заметит. А ты раздула.
– Я тогда промолчала, – сказала я, глядя ей прямо в глаза. – А сейчас говорю. Уходите.
– Денис! – свекровь гаркнула так, что стёкла в шкафу звякнули. – Ты мужик в доме или где? Твою мать из твоей квартиры баба выставляет!
Денис посмотрел на меня. В глазах его был страх. Обычный, мелкий страх перед матерью, с которым он жил все свои тридцать восемь лет.
– Наташ... ну правда. Давай завтра договорим. Пусть мама переночует. Куда она поедет.
– Если она остаётся, я сейчас беру Тёму, и мы уходим к Косте, – я вытащила из кармана телефон. – Выбирай, Денис. Прямо сейчас.
Муж молчал секунд пять. Потом медленно повернулся к матери.
– Мам... ладно. Давай я тебе машину вызову. Действительно, повздорили... надо остыть.
Елена Викторовна посмотрела на сына так, будто он её ударил. Шок был такой, что она даже дышать забыла на секунду. Потом молча пошла в коридор. Обувалась сама, пыхтя и не принимая от Дениса рожок для туфель. Перед самым выходом повернулась ко мне.
– Ноги моей здесь больше не будет. И внука вы не увидите.
– Внук к вам сам приедет, если захочет, – ответила я из кухни. – Дверь закройте.
Всю следующую неделю телефон разрывался. Звонила золовка, троюродная сестра мужа Лариса, даже дальние родственники из Костромы объявились. Елена Викторовна обзвонила всех. Версия у неё была одна: «Наташка сошла с ума, выставила меня в полночь на улицу, Дениса подкаблучником сделала».
Брат Костя позвонил в пятницу.
– Наташ, ну ты даёшь. Вся родня гудит. Мне тут тётка Тома звонила, стыдила, что я тебя не воспитал. Говорит, свекровь — это святое.
– И что ты сказал? – спросила я, перебирая квартальные отчёты на столе.
– Сказал, чтоб шла лесом. Правильно ты всё сделала. Юлька вообще в восторге.
Денис со мной почти не разговаривал. Приходил с работы, молча ел, уходил к сыну в комнату. Вчера я заметила, что хрустальный салатник, который я убрала, снова стоит на сушилке. Муж достал. Переставил поближе.
Я подошла, взяла его и вынесла на помойку, прямо в большой серый бак. Вернулась, вымыла руки с мылом. Внутри было пусто и очень холодно. Я знала, что родня со стороны мужа теперь никогда со мной не заговорит. Нас разделило это дурацкое слово «породористость». Но зато на моей кухне теперь пахло только моим пирогом.
Как вы считаете, стоило ли терпеть подобные выходки ради спокойствия в семье, или Наталья правильно сделала, что не стала дожидаться следующего праздника?
