Варвара ждала трамвай на задуваемой ноябрьским сквозняком остановке, когда пьяный мужик в фиолетовой шапке, поскользнувшись на припорошенном льду, выронил из рук тяжелый пакет с мандаринами. Оранжевые шары покатились по грязному асфальту, ныряя под припаркованные машины и под ноги хмурых пассажиров, а он стоял столбом и только матерился сквозь зубы, беспомощно разводя руками.
Все вокруг шарахались от него, как от прокаженного, кто-то брезгливо перешагивал через мандарины, и только один человек — высокий, в дорогом сером пальто и с кожаным портфелем в руке — наклонился и начал молча собирать раскатившиеся фрукты обратно в рваный целлофан, не обращая внимания на грязь и снежную кашу под ногами.
Варвара тогда зачем-то тоже присела на корточки и стала помогать, хотя ее трамвай уже подходил. Но что-то всколыхнулось от вида этих больших рук с обручальным кольцом на правой, бережно смахивающих снег с яркой кожуры. И когда их пальцы столкнулись над последним мандарином, он поднял на нее глаза — серые, с лучиками морщин в уголках — и сказал, чуть усмехнувшись:
— Спасибо. Редко сейчас такое увидишь. Обычно все мимо бегут.
— Да ерунда, — ответила Варвара, поднимаясь и чувствуя, как предательски краснеет. — Он-то вон совсем никакой.
Мужик в фиолетовой шапке уже забыл про них и про свои мандарины. Он стоял, вцепившись в поручень остановочного павильона, и что-то неразборчиво бормотал. А они вдвоем зачем-то застыли посреди этой суеты, пропуская один трамвай за другим, и через полчаса уже сидели в маленькой кофейне через дорогу, и он рассказывал, что его зовут Тимур, он архитектор. У него две дочки, восемь и девять лет, и что жена не работает.
Варвара чуть дышала. Ей хватало того, что он просто есть, вот здесь, напротив, и смотрит на нее так, будто видит насквозь всю ее неустроенную одинокую жизнь.
Ей было тридцать восемь, и за спиной у нее не было ничего, кроме однушки на первом этаже, доставшейся после смерти матери, и коллекции старых пластинок, которые она ставила по вечерам, чтобы не слышать, как за стеной соседи-алкоголики выясняют отношения с помощью кулаков и грохота опрокидываемой мебели.
Работала она администратором в частной стоматологии. Записывала пациентов, улыбалась дежурной улыбкой, мыла кофемашину в холле и выслушивала жалобы на дороговизну имплантов с таким видом, будто лично устанавливала цены. А по вечерам возвращалась домой, кормила старого рыжего кота по кличке Ржавый и садилась к окну смотреть, как во дворе молодые мамаши качают коляски, пока их мужья паркуют машины и несут из багажников пакеты с продуктами. Она не завидовала, она просто не понимала, почему ей этого не дано, почему судьба так распорядилась, что из всех возможных жизней ей досталась именно эта, пустая и бессобытийная, без детского смеха и без мужского плеча рядом.
С Тимуром они стали встречаться через неделю после той остановки. Он позвонил. Номер Варя ему оставила почти машинально, не рассчитывая ни на что. Он предложил выпить кофе, потом сходить в кино, или просто погулять по набережной.
И завертелось.
В Тимуре чувствовалась та основательность, которой Варваре так не хватало во всех предыдущих мужчинах — немногословная, спокойная, без суеты и без попыток казаться лучше, чем он есть. Он никогда не врал про жену, не говорил, что уйдет, не обещал золотых гор и совместной старости. И Варвару это устраивало, потому что ей не нужен был чужой муж со всеми его чемоданами проблем, с разводами, разделом имущества и истериками бывшей.
Ей нужен был ребенок! Она это поняла почти сразу, в первую же их ночь, когда лежала без сна, слушая его ровное дыхание, и вдруг представила — ярко, до рези в глазах, — как держит на руках маленький сверток, пахнущий молоком и присыпкой, и как этот сверток беззубо улыбается ей в ответ, узнавая по голосу.
— Я хочу родить, — сказала она ему спустя два месяца, когда они сидели в его машине на смотровой площадке и смотрели, как внизу переливается огнями город. — Я больше ничего не хочу — ни денег твоих, ни развода, ничего. Просто хочу ребенка от тебя. Ты здоровый, умный, у тебя гены хорошие. Я все сама, полностью. Тебе даже появляться в его жизни не обязательно.
Тимур долго смотрел на нее, и в его глазах читалось что-то среднее между жалостью и уважением, а потом он взял ее за руку и сказал то, от чего у нее перехватило дыхание:
— Я тебя понимаю. У меня у самого только девчонки, а мне сына охота, Варь, прям до зуда. Жена больше не хочет рожать, говорит, с двумя зашивается, и вообще возраст уже не тот, ей сорок три, боится. А я бы сына вырастил. Нормального пацана, чтоб с ним на рыбалку, чтоб мастерить вместе, чтоб футбол гонять. Давай попробуем. Если получится — считай, что это будет наш с тобой секрет. Я помогать буду, чем смогу. Но семью рушить не стану, ты это понимаешь, да?
— Я все понимаю, — быстро закивала Варвара, боясь, что он передумает. — Мне не нужна твоя семья. Мне нужен свой ребенок. Все остальное не мое дело.
Первые полгода у них ничего не выходило. Она считала дни цикла с маниакальной дотошностью, закупала тесты на овуляцию пачками, пила шалфей и боровую матку по рецептам с женских форумов, ходила к гинекологу каждые две недели и всякий раз возвращалась домой с очередным назначением и слабеющей надеждой.
Тимур приезжал к ней по вторникам и четвергам, когда официально у него были поздние совещания или встречи с заказчиками, и они старательно, почти по-медицински, без прежней страсти, выполняли свой молчаливый договор. Но тесты упрямо показывали одну полоску, а меся.чные приходили с регулярностью швейцарских часов. Варвара с каждым разом все глубже погружалась в отчаяние, смешанное с иррациональной обидой на собственное тело, которое снова и снова ее предавало.
— Может, ну его к черту, Варь? — спросила как-то ее единственная подруга Зойка, с которой они вместе работали в стоматологии, разливая по кружкам красное вино прямо в кабинете, после закрытия. — Зачем тебе этот геморрой? Женатый мужик, чужие проблемы, плюс еще и не получается ни хрена. Может, ты просто не от него должна рожать, а от кого-то другого? Найди себе нормального, свободного, и рожай на здоровье.
— Зой, я не хочу от другого, — упрямо мотала головой Варвара. — Ты не понимаешь. Я смотрела на его девчонок, он мне фотки показывал. Они у него такие красивые, глазастые, умненькие. Я хочу такого же ребенка, понимаешь? Мне не абы от кого, мне от него надо. У него порода хорошая.
— Ох, дура ты, Варька, — вздохнула Зойка и залпом допила остатки вина. — Порода у нее хорошая, скажешь тоже. Порода тут ни при чем, ты просто влюбилась в этого козла по уши, только сама себе признаться боишься.
— Не влюбилась, — отрезала Варвара, хотя внутри что-то противно заныло, подтверждая Зойкины слова.
А через полгода Тимур пришел и сказал, что больше так не может. Что это все неправильно, что жена начала что-то подозревать, что дети спрашивают, почему папа такой нервный, и что он не хочет разрушать то, что строил много лет. Говорил он это, глядя в пол, крутил в руках ключи от машины и выглядел таким потерянным, что Варя даже не разозлилась.
— Хорошо, — сказала она ровным голосом. — Иди. Я тебя не держу.
Он ушел, и она не плакала. Легла на диван, свернулась калачиком и пролежала так целый выходной, вставая только чтобы налить воды Ржавому и сходить в туалет. А в понедельник поднялась, умылась ледяной водой, накрасилась и поехала на работу.
Потому что жизнь продолжалась.
Варя запретила себе думать о Тимуре, стерла его номер из телефона, удалила все их общие фото, даже подаренную им книжку какого-то модного архитектора выкинула в мусоропровод. К зиме ей почти полегчало — почти, потому что по ночам, проваливаясь в сон, она все еще иногда видела его серые глаза и просыпалась с мокрыми от слез щеками.
Июньским душным вечером, спустя почти год после их расставания, Варвара зашла в супермаркет у дома купить корм Ржавому и какой-нибудь готовой еды себе, и в отделе замороженных овощей нос к носу столкнулась с Тимуром. Он стоял с тележкой, полной пакетов молока, детских йогуртов и пачек печенья, и выглядел осунувшимся. Когда он ее увидел, то застыл, как вкопанный, даже не заметив, что из рук выпал пакет с замороженной брокколи.
— Варя, — только и выдохнул он.
— Привет, — ответила она, чувствуя, как земля уходит из-под ног и как все то, что она старательно закапывала целый год, разом поднимается откуда-то из глубины и затапливает ее с головой.
Они проговорили час, сидя на лавке возле супермаркета, пока его мороженые пельмени медленно превращались в кашу. Тимур рассказывал, что с женой совсем плохо, что они практически не разговаривают, что дочки подросли и стали дерзкими, что денег вечно не хватает. А Варя кивала и молчала. А потом он вдруг взял ее за плечи, развернул к себе и сказал:
— Я все еще хочу сына, Варь. И я все еще хочу, чтобы это была ты. Если ты не передумала.
Она не передумала. И в этот раз получилось с первого раза. Через три недели тест показал жирные две полоски, и Варвара расплакалась прямо в туалете стоматологии.
Тимур, узнав новость, примчался к ней в тот же вечер с огромным букетом белых роз и коробкой дорогих витаминов для беременных. Они сидели на ее крохотной кухне, и он говорил, как они назовут мальчика. Артем, в честь его деда-фронтовика. И как он будет тайком приезжать, чтобы погулять с сыном в парке, и как купит ему первый велосипед и научит плавать.
Варвара слушала и млела, представляя себе все это в мельчайших деталях — вот они втроем на набережной, коляска с голубой лентой, солнце бликами играет на воде, и никто вокруг не знает их маленькой тайны, и от этого она кажется еще более ценной и хрупкой.
Беременность протекала идеально. Никакого токсикоза, никаких угроз, никакой отечности. Варвара порхала по клинике, записывая пациентов, и Зоя шутила, что ей надо рожать каждый год, потому что она расцвела так, как не цвела никогда за все годы работы. Она купила крошечные пинетки, связанные вручную какой-то бабушкой на ярмарке, и детский комбинезончик небесно-голубого цвета, и повесила над своей кроватью распечатанный на принтере снимок УЗИ. Она разговаривала с животом по вечерам, читала ему вслух сказки Пушкина и пела колыбельные, которые помнила с детства. И ей казалось, что весь мир наконец-то встал на свои места, и справедливость восторжествовала, и за все годы одиночества ей воздалось сторицей.
Звонок раздался в четверг, в начале ноября, когда она только вернулась с работы и, не раздеваясь, полезла в холодильник за творогом. Врач сказал, что ребенку нужен кальций, и она старательно впихивала в себя пачки обезжиренной кислятины, хотя терпеть его не могла с детства. Номер был незнакомый. Но что-то внутри у Варвары екнуло еще до того, как она нажала кнопку ответа, и она поняла, что сейчас случится то, чего она так боялась.
— Вас беспокоит Елизавета, — произнес женский голос в трубке. — Вы меня не знаете, но, полагаю, догадываетесь, кто я. Нам нужно встретиться. Прямо сегодня.
— Я не... — начала было Варвара, но голос перебил ее жестко и безапелляционно:
— Кафе «Лагуна» на проспекте Строителей. Через час. Надеюсь, у вас хватит смелости прийти.
И отключилась.
Варя слушала короткие гудки, и в голове у нее билась только одна мысль — «она знает, она все знает». От этой мысли становилось дурно, но одновременно и странно легко, будто она ждала этого разоблачения с самого начала и вот наконец дождалась, и теперь можно выдохнуть и перестать притворяться.
В «Лагуну» она пришла на пятнадцать минут раньше, села за дальний столик у окна, заказала зеленый чай и принялась ждать, разглядывая редких посетителей — женщина с коляской, двое студентов с ноутбуками, старуха с болонкой. Когда в кафе вошла Елизавета, Варвара узнала ее мгновенно, хотя никогда раньше не видела вживую. Та оказалась совсем не такой, как она себе представляла, — высокая, худая, с короткой стрижкой и резкими чертами лица, одетая в дорогой брючный костюм, который сидел на ней как влитой, и с таким выражением в глазах, от которого хотелось немедленно встать и убежать без оглядки.
— Вы Варвара, — не спросила, а констатировала Елизавета, опускаясь на стул напротив. — Можете не представляться, я видела ваши фото в телефоне мужа. Забавно, он думал, что хорошо прячет концы, но мой брат работает в службе безопасности сотовой компании, так что вычислить вашу геолокацию и восстановить удаленную переписку было делом техники. Я следила за вами полгода, милочка. Полгода я знаю, что мой муж тра.хает какую-то администраторшу из дешевой стоматологии, пока я сижу дома с его детьми и варю ему ужины.
— Послушайте, — Варя подалась вперед, пытаясь перехватить инициативу, пока диалог не скатился в откровенный балаган. — Я не хочу вашего мужа. Вы мне не верите, но мне правда не нужен ваш муж. Мне нужен был только ребенок, и я его получу. Больше ни на что не претендую. Ни на имущество, ни на алименты, ни на внимание. Я исчезну, вы даже не вспомните о моем существовании.
— Ребенок, — Елизавета усмехнулась так, что у Варвары мороз прошел по коже. — Ты хоть понимаешь, что ты несешь, дура? Ты родишь ублюдка от моего мужа, и этот ублюдок вырастет, и через восемнадцать лет явится к нам делить наследство, потому что по закону он такой же наследник, как и мои дочери. Ты хочешь сказать, что не будешь претендовать? А твой ребенок, когда вырастет? Он что, тоже не будет? Ты за него сейчас расписываешься, наивная идиотка?
— Мой сын не будет никому ничего предъявлять, потому что я воспитаю его с пониманием...
— Твой сын! — взвизгнула Елизавета, и старуха с болонкой испуганно обернулась на шум. — Твоего сына вообще не будет, поняла? Ты думаешь, я позволю тебе разгуливать с пузом и всем рассказывать, что ты родила от Тимура? Ты думаешь, я позволю тебе разрушить мою семью, которую я строила пятнадцать лет? Ты, мышь канцелярская, никто, пустое место. И туда же, решила влезть в чужую жизнь и взять себе кусочек?
— Я не влезаю, я сразу сказала, что исчезну, давайте просто забудем друг о друге...
— Нет, дорогая, забыть не получится. Я тебя проклинаю. По-настоящему, понимаешь? Я встану в церкви на колени и буду молиться, чтобы твой ребенок сдох прямо в тебе. Чтобы ты никогда, слышишь, никогда не стала матерью. Чтобы все, к чему ты прикоснешься, превращалось в дерь.мо. Ты украла мое — я украду твое.
— Вы ненормальная, — прошептала Варвара, поднимаясь из-за стола и машинально прикрывая живот руками. — Вы действительно ненормальная. Я не украла, он сам ко мне пришел, и он сам согласился. И ваш муж вам изменяет не потому, что я его околдовала, а потому что вы его достали. Это видно за версту, вас послушать пять минут, и удавиться хочется.
Она развернулась и пошла к выходу, спиной чувствуя прожигающий ненавистью взгляд. Последнее, что она услышала, прежде чем хлопнула дверью, был сдавленный голос Елизаветы, бросившей ей вслед:
— Проклинаю. До седьмого колена. Чтоб ты сдохла.
Дома Варвара выпила две таблетки валерьянки и попыталась успокоиться. Но внутри все дрожало мелкой противной дрожью, и она никак не могла согреться, хотя батареи шпарили так, что Ржавый развалился на подоконнике, подставив пузо горячему воздуху, и щурился от удовольствия. Она повторяла себе, что проклятия — это чушь, средневековое мракобесие, что образованные люди в двадцать первом веке не верят в подобную ерунду. Но слова жены Тимура засели в голове занозами, и вытащить их не получалось, как она ни старалась. Ночью ей снились кошмары — черная вода, в которой она тонет, и чьи-то руки, тянущиеся к ней со дна. Варя проснулась в холодном поту около четырех утра, и первое, что она сделала, — положила ладонь на живот и прислушалась. Ребенок не шевелился. Она подождала пять минут, десять, пятнадцать — ничего.
— Ну давай, малыш, толкни маму, — прошептала она, легонько поглаживая кожу. — Ну чего ты, давай, просыпайся, родной.
Тишина. Она встала, выпила стакан теплой воды, походила по комнате, потом съела кусок шоколада. Ей говорили, что от сладкого дети начинают активничать. Но и это не помогло. В шесть утра она уже набирала номер скорой, а в семь сидела в приемном покое роддома, и молоденький врач водил датчиком УЗИ по ее животу, и молчал. Молчание это было страшнее любых слов.
— Почему вы молчите? — не выдержала Варвара, приподнимаясь на локтях. — Скажите что-нибудь! Что там?
Врач отвел глаза и убрал датчик, и по тому, как осторожно он это сделал, она уже все поняла, еще до того, как он открыл рот.
— Мне очень жаль. Сердцебиения нет. Срок замершей беременности — ориентировочно двадцать вторая неделя. Вам необходимо срочно готовиться к искусственным родам, иначе начнется сепсис.
Она не закричала, не стала рвать на себе волосы и проклинать небеса. Она просто легла обратно на кушетку и закрыла глаза, и когда ее спросили, согласна ли она на процедуру, ответила чужим голосом:
— Согласна. Делайте что нужно.
Искусственные роды длились долго. Это было самое мучительное, что ей доводилось переживать в жизни, — боль, разрывающая тело изнутри, и полное осознание того, что в конце этого ада не будет ничего, никакой награды, никакого крика новорожденного, только мертвая тишина и холодный кафель родильного зала. Когда все закончилось, ей дали посмотреть на сына — крошечного, уже почти полностью сформировавшегося. Варя смотрела на него целую минуту, запоминая каждую деталь, а потом ей вкололи успокоительное, и мир провалился в темноту.
Очнулась она уже в палате, и рядом сидела Зойка с опухшим от слез лицом, и что-то говорила, утешала, гладила по голове. Варвара не слышала ни слова, она смотрела в потолок и видела только то маленькое безжизненное личико, которое ей показали в родильном зале, и слова жены Тимура, крутящиеся в голове заевшей пластинкой: «Чтоб твой ребенок сдох прямо в тебе. Чтоб ты никогда не стала матерью».
— Это она, — прошептала Варвара пересохшими губами. — Это все она. Прокляла.
— Варь, ты чего, какое проклятие, ты же атеистка, — всхлипнула Зойка. — Это просто несчастный случай, такое бывает. Врачи сказали, какая-то внутриутробная инфекция, ты просто не убереглась, может, сквозняк, может, еще что...
— Это она, — повторила Варвара и отвернулась к стене.
Выписали ее через пять дней, и еще через неделю она пришла на контрольный осмотр к гинекологу, которая, изучив анализы и заключения, развела руками и сказала то, что добило Варвару окончательно:
— Воспалительный процесс был очень сильным, матку мы, конечно, сохранили, но наступила вторичная аменорея, плюс образовались обширные спайки, плюс гормональный сбой такого уровня, что, боюсь, о новой беременности речи уже не идет. Я, разумеется, не могу утверждать со стопроцентной уверенностью, медицина знает случаи чудесных исцелений, но давайте будем реалистами — шансы стремятся к нулю. Мне очень жаль.
Варвара сидела дома. Она перестала выходить на улицу и отвечать на звонки. Смотрела на пакет с детскими вещами, который она так и не разобрала после покупки, и понимала, что жить дальше ей незачем. Ржавый терся о ее ноги и требовательно мяукал, намекая, что корм в миске закончился еще вчера, но она даже не могла заставить себя встать с дивана и насыпать ему эти чертовы гранулы, потому что каждое движение требовало таких усилий, на которые она была больше не способна.
Тимур звонил раз десять, но она сбросила все его вызовы и заблокировала номер. Слышать его голос сейчас было выше ее сил. Она не винила его, но и видеть не могла, и говорить с ним не могла, и вообще не могла ничего, кроме как лежать и смотреть в потолок, перебирая в памяти каждое мгновение последних месяцев и гадая, можно ли было что-то исправить.
Через неделю такого лежания в дверь позвонили настойчиво, не переставая. Варвара, скрепя сердце, поплелась открывать, даже не посмотрев в глазок, и на пороге стояла Зойка с полными пакетами еды и бутылкой коньяка. По ее решительному лицу было ясно, что разговора не избежать.
— Так, подруга, хорош валяться, — скомандовала она, бесцеремонно проходя в квартиру и сгружая пакеты на кухонный стол. — Я взяла отгул на два дня, и мы сейчас будем приводить тебя в чувство. Для начала ты поешь нормальной еды, потом примешь душ, потому что от тебя уже несет, прости господи, как от бомжихи, а потом мы с тобой сядем и решим, что делать дальше. Ты меня поняла?
— Мне ничего не надо, — вяло отозвалась Варвара, возвращаясь на диван и кутаясь в плед. — Оставь меня в покое, Зой.
— А вот хрен тебе, — жизнерадостно ответила Зойка, разгружая пакеты. — Я тебя десять лет знаю, и я тебя в беде не брошу, хоть ты тресни. Давай, поднимай задницу, я тебе борщ принесла домашний. И коньяк открывай, нам с тобой сегодня надо нажраться как следует и все обсудить.
Они сидели на кухне до трех часов ночи. Зойка говорила, говорила, говорила без умолку. Про то, что жизнь не кончается, что есть еще куча вариантов, и искусственное оплодотворение, и усыновление, и просто жизнь ради себя самой. И что Варвара еще встретит нормального, свободного мужика, который будет носить ее на руках, и что нельзя ставить крест на всем из-за одной трагедии, какой бы страшной она ни была. Варвара слушала вполуха, кивала, даже пару раз улыбнулась сквозь слезы, но внутри у нее по-прежнему было пусто и глухо. И никакой Зойкин оптимизм не мог пробить эту броню, выстроенную из отчаяния и чувства вины.
— Ты главное запомни, — сказала Зойка на прощание, уже стоя в дверях и застегивая сапоги, — эта стер.ва тебя не проклинала. Нет никаких проклятий, есть только случайности и медицинские факты, и ты не виновата ни в чем, кроме того, что связалась с женатым козлом и повелась на его сладкие речи. Но даже это не повод себя хоронить. Ты меня услышала?
— Услышала, — соврала Варвара и закрыла за подругой дверь.
Она вернулась в комнату, села на диван и взяла в руки те самые голубые пинетки, которые купила на ярмарке, и вдруг поняла, что не может больше находиться в этой квартире, где каждая вещь напоминает ей о несбывшемся. Что ей нужно уехать — хоть куда-нибудь, хоть на край света, — лишь бы не видеть эти стены. Она встала, подошла к ноутбуку и открыла сайт с вакансиями, чего не делала уже много лет, с тех пор как устроилась в стоматологию, и просидела за компьютером до рассвета, рассылая резюме в другие города . К утру у нее было два приглашения на собеседование — одно в Питере, одно в Казани.
Через три месяца Варвара сидела на балконе съемной квартиры в пригороде Питера, пила кофе и думала о том, что жизнь — странная штука, которая умудряется подсовывать новые смыслы тогда, когда ты уже окончательно перестал их искать. Она работала в клинике, получала втрое больше, чем на прежнем месте. По вечерам ходила на фитнесс и чувствовала себя почти счастливой.
Почти...
Внутри все еще сидела заноза, и иногда, просыпаясь по ночам, она клала ладонь на живот и вспоминала... И тогда приходилось вставать и идти на кухню пить воду мелкими глотками, чтобы прогнать подступающую к горлу тошноту. Но эти ночи случались все реже, и Варя знала, что когда-нибудь они прекратятся совсем. И тогда она, возможно, даже решится зайти на сайт знакомств, который ей настойчиво рекомендовала Зойка во время их еженедельных созвонов.
А Тимура она так и не разблокировала, и когда однажды случайно увидела в соцсетях фотографию его жены и двух улыбающихся девчонок на каком-то курорте — все в одинаковых панамах и с брекетами на зубах, — она просто пролистнула ленту дальше, не испытав ни злости, ни зависти.