— Ты что наделала? — визжала свекровь. — У меня через три дня юбилей, как я в таком виде перед гостями покажусь?
Ксения стояла у кухонного стола и смотрела на косу в своей руке.
Тёмная, плотная, чуть длиннее локтя. Только что она лежала на плечах Елизаветы Вячеславовны — гордость и визитная карточка свекрови на протяжении последних двадцати лет.
Теперь лежала на полу.
— Андрей! Андрей, немедленно иди сюда! Смотри, что сделала твоя жена!
Ксения положила нож на стол. Аккуратно, почти беззвучно.
Она думала, что будет страшно. Что руки задрожат. Что внутри что-то сожмётся.
Не сжалось. Не задрожало.
Просто щёлкнуло.
Лию она мечтала ещё до беременности.
Не «ребёнка вообще» — именно дочь. Девочку с длинными волосами, которой можно заплетать косы, покупать платья с оборками, учить печь печенье и рассказывать про первую любовь.
Когда на двенадцатой неделе врач сказала «девочка» — Ксения расплакалась прямо на кушетке.
— Ну чего ты, — засмеялся Андрей, пожимая ей руку, — всё хорошо же.
— Я знаю, — кивала она сквозь слёзы, — просто хорошо.
Лия появилась на свет в марте, в шесть утра, с таким видом, будто сделала всем огромное одолжение.
И с волосами. Тёмными, почти чёрными, неожиданно густыми для новорождённой. Акушерка сказала: «Редкость такая». Ксения тогда погладила крошечную головку и почему-то сразу подумала: вот её и заплету первый раз. Через год. Через полтора. Будет маленький хвостик набок, и розовая резинка.
Елизавета Вячеславовна увидела внучку на третий день.
Пришла с тортом и списком инструкций.
— Никаких мягких игрушек, — сказала она с порога, ещё не сняв пальто. — Соску не давать. Купать в солёной воде. И до года — обязательно обрить.
Ксения тогда ничего не ответила. Она только что вышла из роддома. Она не спала двое суток. Лия лежала у неё на руках и сопела, и это было единственное, что в тот момент имело значение.
Они жили у свекрови вынужденно — своя квартира была куплена на этапе строительства, ключи обещали через два месяца, ремонт ещё через восемь.
Ксения считала дни.
Елизавета Вячеславовна, всю жизнь проработавшая на руководящей должности, умела входить в комнату так, чтобы сразу было понятно — здесь её территория.
— Прекрати столько есть, — говорила она Ксении, пока та ещё ходила с животом. — Такими темпами ты за беременность наберёшь килограмм тридцать. Потом не избавишься.
— Как-нибудь справлюсь, — отвечала Ксения.
— Я видела твоих родственников. Генетика у тебя, честно говоря, не очень.
Андрей вмешивался. Говорил: «Мама, хватит». Мать обижалась. Говорила: «Я о тебе беспокоюсь». Потом снова начинала.
Ксения научилась не слышать.
Или думала, что научилась.
После роддома свекровь встретила её переделанным детским уголком. Рисунки, которые Ксения рисовала на стене сама — три вечера, акриловые краски, жираф и облака, — были аккуратно заклеены белыми обоями.
— К чему это, — объяснила Елизавета Вячеславовна, — ребёнку всё равно. А мне потом ремонт делать.
Коврик у кроватки тоже выбросила. Мягкую игрушку — слона с оторванным ухом, которого Ксения купила ещё в первом триместре, — убрала в шкаф.
— В них собирается зараза, — сказала свекровь.
Ксения достала слона из шкафа. Вечером, когда Елизаветы Вячеславовны не было дома, положила обратно в кроватку.
Назавтра он снова исчез.
Она нашла его за стиральной машиной.
Своя квартира оказалась спасением — не полным, но всё же.
Они въехали, когда Лие было восемь месяцев. Ксения первым делом повесила в детской новый рисунок — теперь уже на холсте, чтобы никто не мог заклеить — и постелила у кроватки мягкий серый ковёр.
Слон снова занял своё место.
Елизавета Вячеславовна приезжала в гости каждые две недели. Осматривала квартиру. Делала замечания про шторы, про расположение мебели, про то, что Ксения недостаточно проветривает.
Про волосы Лии говорила при каждом визите.
— Ей скоро год. Нужно обрить.
— Нет, Елизавета Вячеславовна.
— Все так делали. И я делала. И тебя так же стригли, и Андрея.
— Мы не будем.
— Вырастут слабые, тонкие. Потом сама пожалеешь.
Ксения каждый раз отвечала спокойно. Без крика, без раздражения, почти механически.
Нет. Нет. Нет.
Она думала, что это работает.
В ту субботу она записалась к парикмахеру — окрашивание, и потом маникюр. Завтра день рождения мамы, хотелось выглядеть по-человечески.
Позвонила свекрови утром.
— Елизавета Вячеславовна, вы сегодня свободны? Не могли бы пару часов побыть с Лией?
— Так уж и быть. Но ты взамен уберёшься у меня. Голова болела вчера, ничего не делала.
— Договорились.
Привезла Лию. Оставила еду, коляску, телефон свекрови в контактах на быстром наборе.
Уехала.
В парикмахерском кресле почувствовала это первый раз — тихую, необъяснимую тревогу. Не страх, не мысль конкретная. Просто что-то сжалось где-то в районе рёбер и не отпускало.
Звонила свекрови дважды. Та отвечала: всё нормально, Лия поела, играет.
Позвонила Андрею.
— Съезди к маме, пожалуйста.
— Да ладно, ты просто волнуешься, впервые же одна.
— Андрюш. Съезди.
Он пообещал. Прошёл час. Он не перезвонил.
Она набрала сама.
Он взял трубку не сразу. И по первому слову — по тому, как он сказал «Поехал» — она всё поняла.
— Наголо?
— Угу.
Ксения положила телефон в сумку.
Мастер как раз заканчивала. Спросила: «Смотреться будете?»
— Нет, — сказала Ксения. — Спасибо. Мне нужно ехать.
Лия сидела на руках у Елизаветы Вячеславовны — лысая, с маленькими прижатыми ушами, похожая на растерянного котёнка.
Свекровь улыбалась.
— Ну вот, теперь у Лиечки вырастут крепкие волосы, такие же как у бабушки. Косу будешь носить, до поясницы!
Ксения посмотрела на дочь.
На маленькую голову, которую она так любила целовать — в темечко, в завитки за ухом.
Потом посмотрела на свекровь.
И улыбнулась.
— Давайте я уборку начну, — сказала она ровно. — Времени немного.
Елизавета Вячеславовна ждала скандала. Ксения это видела — по тому, как та чуть напряглась, как сползла с лица довольная ухмылка. Не понимала, что происходит.
Ксения прошла на кухню. Сняла пальто, надела фартук. Открыла ящик с приборами.
Нож лежал справа — тяжёлый, японский, с тонким лезвием. Муж хвастался, когда покупал: «Острый как бритва».
Ксения взяла его в руку. Проверила пальцем лезвие.
Позвала свекровь.
— Елизавета Вячеславовна, подскажите — чем вот эту столешницу лучше протирать?
Та передала Лию Андрею. Вошла в кухню. Повернулась к столешнице.
Ксения не думала в этот момент. Совсем. В голове было абсолютно тихо — как перед тем, как начинается что-то необратимое.
Она вцепилась в косу. Дёрнула на себя.
Елизавета Вячеславовна вскрикнула, попыталась вырваться. Ксения держала крепко.
Нож прошёл у самого основания — один раз, чисто, быстро.
Коса осталась в её руке.
Ксения опустила её на пол — у ног свекрови, — не бросила, именно опустила, аккуратно, как кладут что-то, что уже не нужно.
— Надо же, как вам идёт, — сказала она. — На юбилее все оценят. С уборкой разберётесь сами — мне некогда.
Елизавета Вячеславовна кричала долго.
Андрей растаскивал их по углам. Потом долго молчал, прижимая Лию к плечу.
— Поехали домой, — сказала Ксения.
Она взяла дочь. Оделась. Вышла.
В машине Лия уснула — быстро, как всегда на ходу. Ксения ехала и смотрела на дорогу, и думала о том, что завтра день рождения мамы, и нужно купить цветы, и что маникюр она так и не сделала.
Мелочь, в общем-то.
Андрей не обиделся. Он вообще мало что сказал — только вечером, когда укладывали Лию: «Она сама напросилась».
Ксения не ответила.
Она гладила дочь по гладкой тёплой голове. Думала: каштановые вырастут или снова чёрные?
Это было единственное, что её сейчас интересовало.
Волосы у Лии отросли через полгода. Каштановые. Совершенно прямые.
Ксения купила розовую резинку. Маленькую, на один хвостик.
Пока хватало только на него.
Слово автора:
Ксения не планировала мести — она просто дошла до той точки, откуда назад дороги нет. Можно спорить, правильно ли она поступила. Наверное, нет. Наверное, был другой путь.
Но иногда читатели пишут мне: «А что, так можно было?»
Можно ли — это вопрос не ко мне.
А вы как думаете: когда молчание и слова уже не работают — что остаётся?