Лариса стояла в коридоре, удерживая телефон плечом возле уха, и одновременно пыталась застегнуть молнию на сапоге, когда услышала за спиной скрип половицы. Дочь Майя, пятнадцатилетняя, угловатая, в растянутой футболке с какой-то аниме-девчонкой, молча прошла в кухню, даже не взглянув в её сторону.
— Паш, я перезвоню, тут Майя проснулась, — бросила Лариса в трубку и скинула вызов.
— Доброе утро, — сказала она громко, стараясь, чтобы голос звучал легко и приветливо. — Я там котлеты сделала, как ты любишь, с сыром внутри. Будешь?
Майя открыла холодильник, достала йогурт, оторвала крышечку и, глядя куда-то в стену над плитой, произнесла:
— Я к папе переезжаю.
Лариса выпрямилась, второй сапог со стуком ударился об пол.
— В смысле — переезжаешь?
— В прямом. С октября буду жить у него.
— Майя, давай хоть поговорим об этом спокойно, — Лариса прямо в одном сапоге шагнула в кухню и облокотилась на стол. — Ты вообще понимаешь, что он живёт у какой-то женщины? Ты её хоть раз видела? Ты знаешь, кто она вообще такая?
— Ну живёт и живёт, — Майя ковырнула ложкой йогурт, демонстративно рассматривая этикетку, будто там было написано что-то жизненно важное. — Она нормальная. Я с ней общалась по видеосвязи, мы с папой созваниваемся каждый вечер почти.
Лариса сжала пальцами край столешницы. Не сильно, просто чтобы ощутить что-то твёрдое и реальное под рукой.
— Ты созваниваешься с ней? Ты в своём уме, Майя? Эта женщина развалила нашу семью, а ты с ней «общаешься по видеосвязи»?
— Ой, мам, только не начинай опять эту песню про развалила, — Майя закатила глаза и швырнула ложку в раковину. — Ты уже два года её поёшь. Может, хватит?
— Что значит «хватит»? — Лариса почувствовала, как голос начинает подниматься против её воли. — Ты сама ко мне подошла тогда! Сама сказала: мама, разводись! Ты мне эти слова в лицо бросила, я их до сих пор помню, каждую букву! Ты стояла вот здесь, у этого подоконника, и тряслась вся, и говорила: «Он тебя не любит, он нас не любит, я больше не могу на это смотреть, сделай что-нибудь». Ты. Мне. Это. Сказала. А теперь ты к нему едешь жить?
Майя резко развернулась к ней лицом, и Лариса увидела не девчонку, а почти взрослую женщину с колючим взглядом, от которого веяло не юношеским максимализмом, а какой-то осознанной обидой.
— Тогда было тогда, — отчеканила Майя. — Тогда он конкретно с катушек слетел, врал, пропадал, тебя доводил до слёз каждый вечер. Я это видела, да. Но сейчас ты тоже с катушек слетела, просто в другую сторону. Ты думаешь, я ничего не замечаю? Ты уезжаешь каждые выходные. Возвращаешься под утро понедельника, от тебя пахнет чужим домом, мужиком. Ты разговариваешь с ним по телефону в ванной шёпотом, и думаешь, через дверь не слышно? Ты перестала быть дома. Тебя нет, мама! Физически ты есть, но тебя нет!
— Я имею право на личную жизнь! — выкрикнула Лариса и тут же осеклась, потому что из детской выглянул восьмилетний Стёпа, постоял с круглыми глазами и тихо прикрыл дверь обратно. — Я имею на неё право, Майя. Твой отец выпотрошил меня за два года, вывернул наизнанку, выбросил как ненужную вещь, а я теперь должна сидеть и в окно смотреть? Я живой человек! Мне сорок два года, а не девяносто! И я, заметь, ни разу не привела Пашу сюда. Ни разу. Я не заставляю тебя с ним общаться. Я вообще делаю всё, чтобы твоя жизнь не менялась.
— А она меняется! — Майя почти кричала. — Каждые выходные ты сваливаешь, Стёпу увозишь, а я сижу тут одна, как привязанная. Раньше мы хотя бы смотрели вместе кино по вечерам, раньше мы разговаривали о всякой фигне, ты мне рассказывала про свою работу, я тебе про школу. А теперь ты приезжаешь, и у тебя глаза стеклянные, ты меня не слышишь, ты где-то там, в своём загородном раю, на батутах и квадроциклах. И знаешь что? Если ты выбрала себе новую жизнь, то я тоже выберу. У папы хотя бы честно. Он мне прямо сказал: я накосячил, прости. И он звонит каждый день. А ты? Ты где?
Лариса медленно опустилась на табуретку. Ей вдруг показалось, что пол под ногами стал зыбким, как будто она стоит не на линолеуме собственной кухни, а на палубе корабля, который дал крен.
— Майя, — сказала она, и голос прозвучал совсем тихо, — я же тебя люблю. Я всё делаю ради вас. Всё. Я тащу эту семью уже два года. Я работаю как проклятая, я беру дополнительные заказы по ночам, чтобы у вас всё было. Я развелась с твоим отцом, потому что ты меня попросила, и подала на алименты. А добровольно он только копейки переводил. Я не сплю ночами иногда, думаю, как вас поднимать, как тебя в институт отправлять через два года. А ты мне сейчас говоришь, что я плохая мать, потому что посмела влюбиться?
— Я не говорю, что ты плохая мать, — Майя впервые за весь разговор опустила глаза и провела ногтём по краю стола, соскребая невидимую крошку. — Я говорю, что тебя не стало дома. Понимаешь разницу? Ты улетела куда-то. Ты сейчас с нами, но ты уже не совсем с нами, ты одной ногой там, в этом его доме с камином и бассейном. И Стёпка туда же мотается каждые выходные. И ты его приваживаешь, между прочим. Подкупаешь ребёнка аттракционами, а он потом мне рассказывает, какой дядя Паша классный, как они в гараж ходили, как он ему дал инструменты настоящие. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?
— Я не подкупаю Стёпу! — возмутилась Лариса. — Ему там хорошо, ему интересно. Он мальчик, ему нужны мужские занятия. Я что, должна ему запретить? Чтобы он тоже сидел и дулся на весь мир, как ты?
Майя усмехнулась криво, совсем по-взрослому.
— Ну да, конечно. Я дуюсь. А ты у нас вся такая счастливая и лёгкая. Прямо бабочка. Это папа нам устроил, а расхлёбываем мы. И знаешь, что самое смешное? Когда папа гулял, ты каждый вечер приходила ко мне в комнату, садилась на кровать и говорила: «Майечка, я с тобой, мы справимся. Давай вместе держаться». И мы держались, мы были командой. А теперь у тебя новая команда, мама. Там Паша, Стёпка, квадроциклы. А я, получается, выросла. Свой долг я выполнила — убедила тебя развестись.
Лариса резко вскочила с табуретки.
— Как ты смеешь такое говорить?! — у неё перехватило дыхание, слова застревали в горле, как острые осколки. — Ты моя дочь! Ты мой ребёнок! Я ночей не спала, когда ты болела, я таскала тебя по врачам, я учила с тобой уроки до полуночи, я горбатилась, когда твой отец решил, что он у нас «в поиске себя» и уволился в никуда! Вся твоя жизнь, всё, что у тебя есть, — это я! А ты мне сейчас ставишь ультиматум?
— Я ничего тебе не ставлю, — голос Майи стал вдруг очень спокойным. — Я просто говорю, как будет. С октября я живу у папы. У него сейчас стабильно. У него работа, дом, эта его Наташа. Кстати, она нормальная тётка, и у неё нет цели отжать чью-то жилплощадь или настроить детей против бывшей жены. Она мне прямо сказала: твоя мама имеет право устраивать свою жизнь, не суди её. Ты слышишь, мама? Она тебя защищает! Женщина, которую ты называешь разрушительницей семьи, говорит мне, что ты молодец, что ты справилась и что ты достойна счастья. А ты что говоришь?
Лариса застыла посреди кухни, как в детской игре «замри». Слова дочери проникли куда-то очень глубоко и теперь пульсировали там, как заноза, до которой не добраться.
— Это она тебе сказала? — переспросила Лариса. — Эта… Наташа?
— Да, она. А ещё она сказала, что ей очень стыдно за то, как всё началось. Что они с папой поступили неправильно. Что надо было по-человечески разойтись сначала, а не крутить романы за твоей спиной. Она извинялась передо мной, представляешь? А ты ни разу не извинилась за то, что тебя нет рядом со мной целое лето.
— Я никуда не уезжала! Я здесь, в этой квартире, каждый день! Я что, должна перед тобой отчитываться за каждую поездку? Я провожу с тобой всё буднее время, я готовлю, убираю, покупаю тебе вещи, мы созваниваемся, в конце концов! Ты не маленькая, Майя, тебе пятнадцать лет, ты можешь остаться на выходные одна, пока я отдохну где-то. Ты сама не хочешь ехать со мной! Я тебя сто раз звала! Ты ни разу не согласилась!
— Я не хочу видеть твоего Пашу, — отрезала Майя. — Мне не нужен чужой мужик. У меня есть отец. Пусть он козёл, пусть он натворил делов, но он мой отец, и он старается. А Паша твой — никто. Просто человек, с которым ты спишь. И я не обязана делать вид, что мне это нравится.
— Ты грубая, Майя! — выдохнула Лариса. — Ты сейчас говоришь чудовищные вещи. Ты хоть слышишь себя со стороны?
— Слышу, и мне плевать, — Майя взяла свой йогурт, который так и не доела, и швырнула его в мусорное ведро с мокрым чавкающим звуком. — Я к папе переезжаю, мама. Ты можешь орать, можешь плакать, можешь запрещать — мне всё равно. В крайнем случае через суд решится вопрос, если ты не дашь согласие. Мне пятнадцать, моё мнение учтут. И не надо мне тут про «всю жизнь тебе отдала». Я у тебя эту жизнь не просила. Ты родила меня для себя. Ты сама говорила бабушке, что у тебя характер дерь.мовый и ты никого не слушаешь. Я такая же. Поздравляю.
Майя вышла из кухни, оставив Ларису одну.
Вечером, когда Стёпа уже спал, Лариса набрала Павла. Она сидела в ванной, включив воду для фона, и тихо, почти шёпотом, рассказывала ему всё — про ультиматум, про отца, про Наташу, которая вдруг оказалась чуть ли не святее всех святых.
Павел слушал молча, а потом сказал то, чего Лариса совсем не ожидала.
— Лар, а может, она права?
— Что?! — Лариса чуть не выронила телефон в раковину. — Ты сейчас серьёзно?
— Я серьёзно. Девочка видит, что мама живёт на два дома. Ты с ней всю неделю, но мыслями уже в пятницу, когда приедешь ко мне. Она это чувствует. Подростки — они как собаки, честное слово, всё чуют, любую фальшь. Может, тебе правда стоит остаться с ней на какое-то время? Перестать мотаться? Показать, что она для тебя важнее?
— То есть ты предлагаешь мне порвать с тобой? — Лариса говорила тихо, но каждое слово было налито горечью.
— Я не предлагаю порвать, — Павел говорил спокойно, рассудительно, и это спокойствие её бесило сейчас больше всего. — Я предлагаю взять паузу. Месяц-два побудь с дочерью. Покажи ей, что она на первом месте. Что ты не готова ею разбрасываться ради отношений. А я подожду. Я никуда не денусь.
— Месяц-два, — повторила Лариса безжизненно. — А потом что? Она привыкнет, что стоит ей топнуть ножкой, и мама бросает всё и бежит исполнять каприз? Это шантаж, Паша. Чистой воды шантаж. Она ставит условие: либо я сижу дома и никуда не выезжаю, либо она уходит к отцу. И ты предлагаешь мне сдаться? А что будет через месяц? Она скажет: раз ты тогда послушалась, то слушайся и дальше, уволься с работы, сиди со мной, не смей ни с кем встречаться. Где граница?
— Границу ты сама проведёшь, — Павел вздохнул. — Но сейчас ты её теряешь. Она собирает вещи и уходит к отцу, который два года назад был главным врагом. Ты понимаешь, что для этого она должна быть в жуткой обиде на тебя? Чтобы выбрать из двух зол то, которое раньше считала абсолютным злом?
Лариса молчала. В голове крутился разговор с Майей — каждое слово, каждый упрёк. И самое страшное было в том, что дочь во многом была права. Да, последние полгода Лариса жила от пятницы до пятницы. Она действительно перестала смотреть с Майей кино, потому что уставала или думала о своём. Она действительно стала меньше разговаривать — не потому что не хотела, а потому что разговоры с дочерью-подростком часто превращались в допрос с пристрастием: куда поехала, зачем, что там делала, когда вернёшься. И Лариса привыкла защищаться, закрываться. А теперь эта броня обернулась против неё самой.
— Я не буду рвать с тобой, — сказала она наконец. — Но я попробую что-то изменить. Только не знаю что.
Павел ничего не ответил, только вздохнул в трубку.
Ночью Лариса не спала. Лежала и прокручивала в голове всю свою жизнь за последние два года. Как карточный домик, который сначала рухнул, а потом она начала по одной карте собирать что-то новое, шаткое. И вот теперь родная дочь замахивается, чтобы этот новый домик снести под корень.
На следующий день Лариса специально отпросилась с работы пораньше. Накрыла стол — фрукты, пирожные из кондитерской, которые Майя любила, даже свечи какие-то декоративные поставила. Майя вошла, скинула рюкзак прямо в коридоре на пол и, проходя мимо кухни, бросила взгляд на накрытый стол.
— Это что, переговоры? — спросила она, и в голосе не было радости, только скепсис.
— Садись, — Лариса кивнула на стул. — Я хочу тебе кое-что рассказать. Без криков. Просто расскажу то, что ты, наверное, не знаешь или не хочешь знать. А потом ты примешь решение. И каким бы оно ни было, я соглашусь. Честно.
Майя помедлила, постояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, а потом села напротив матери и демонстративно взяла с тарелки яблоко, вгрызлась в него с хрустом.
— Валяй, — сказала она с набитым ртом. — Удиви меня.
— Твой отец ушёл не просто так. Он ушёл к этой женщине, когда я лежала в больнице, — Лариса сказала это и сама удивилась, как спокойно звучит её голос, словно она говорит о ком-то чужом. — У меня было подозрение на онкологию. Меня положили на обследование на десять дней. Он пришёл ко мне в палату на третий день и сказал, что подаёт на развод. Прямо там, в больничной палате. Он сказал: прости, Лара, я встретил другого человека, и я хочу быть с ней, я не могу больше жить во лжи. И ушёл. А я осталась лежать с гистологией в неопределённости. У меня телефон сел, я попросила медсестру позвонить ему с поста. Он трубку не взял. Ты это помнишь, Майя? Тебе тогда тринадцать было. Ты приходила ко мне с бабушкой. И ты спросила: мама, а где папа? И я сказала: на работе, задерживается. А он в это время перевозил вещи к другой женщине.
Майя перестала жевать. Яблоко застыло в руке.
— Ты мне этого никогда не рассказывала, — сказала она тихо.
— А что я должна была тебе рассказать? Что твой отец бросил меня в онкологии, даже не дождавшись результатов? Что мне пришлось одной пройти через биопсию, ожидание, операцию, потом реабилитацию? Кто был рядом? Бабушка твоя, моя мама. И вы со Стёпой. Отец приехал уже когда всё закончилось, когда диагноз не подтвердился, и сказал: я рад, что всё обошлось. И уехал обратно к своей Наташе. Той самой, которая теперь тебе говорит, что я «достойна счастья». Спасибо, конечно, но где она была, когда я ночью выла в подушку от боли и страха? Где они оба были?
Майя сидела неподвижно. Потом отложила яблоко и вытерла руки о джинсы.
— Я не знала подробностей, — сказала она хрипло. — Ты просто говорила, что папа ушёл, что он тебя не любит. Но чтобы вот так…
— Я тебя берегла, Майя. Я вообще вас обоих всё это время берегла. Я не рассказывала тебе и половины того дер.ьма, которое он вытворял. Например, как он вывез из дома всю технику, пока я была на работе, потому что «это его, он покупал». Как он снял с нашей общей карты деньги, которые я откладывала на ваш отдых, и потратил на путёвку с этой женщиной в Турцию. Как он приводил её в нашу квартиру, пока мы были у бабушки на даче, — соседка потом рассказала. А я полы потом мыла и ревела, потому что мне казалось, что весь дом загажен.
— Хватит! — Майя встала со стула, но не ушла, а просто отошла к окну и уперлась лбом в стекло. — Хватит, мам. Я поняла. Но это не отменяет того, что я чувствую сейчас.
— А что ты чувствуешь? Скажи мне, только честно.
Майя молчала долго, очень долго. Лариса уже думала, что ответа не будет, но дочь вдруг заговорила:
— Я чувствую, что ты меня предала.
Лариса отшатнулась, как от пощёчины.
— В чём? Где я тебя предала?
— Ты была моим человеком. Моим! Понимаешь? Когда папа ушёл, я выбрала тебя. Я была на твоей стороне. Я тебя защищала перед бабушкой, перед всеми. Я думала, мы с тобой — как сиамские близнецы, нас не разорвать. А потом появился этот Паша, и ты меня отодвинула. Ты не специально, я понимаю. Но ты стала другая, у тебя глаза другие. Ты счастливая, и это хорошо, но в этом счастье для меня места нет. Ты туда ездишь отдыхать от нас. От меня. От этой квартиры, где всё напоминает про папины выходки. А я тут сижу, как сторож, и охраняю твою старую жизнь. И знаешь что? Мне надоело.
Лариса подошла к ней и встала рядом, глядя в то же окно на серые крыши домов и чахлые сентябрьские деревья.
— Майя, я не отдыхаю от тебя. Я просто живу. Я не могу разорваться на две части и одну оставить здесь, а другую отдать туда. Я пытаюсь быть целой. Впервые за долгое время я пытаюсь быть не просто матерью, а женщиной. Живой женщиной. И это не предательство. Если бы я осталась такой, как раньше, я бы просто сдохла внутри. Ты хочешь такую мать — злую, замученную, которая ненавидит свою жизнь? Хочешь?
Майя покачала головой.
— Не хочу. Но я не хочу и ту мать, которая есть сейчас. Потому что я её почти не знаю.
— Так узнай! — Лариса схватила её за плечи и развернула к себе, заглядывая в глаза. — Узнай меня другую. Я живая, я смеюсь, мне интересно жить, у меня наконец-то появились планы на будущее! Это же хорошо! Почему ты не можешь порадоваться за меня? Почему тебе обязательно нужно воевать?
— Потому что я ревную! — выкрикнула Майя и вырвалась из рук, отступив на шаг. — Я дико, зверски тебя ревную! Ты моя мама, а не его женщина! И когда ты красишься перед зеркалом и надеваешь то чёрное платье, которое вы с ним покупали вместе, я видела фото в телефоне, я злюсь так, что хочется разбить что-нибудь! Потому что ты для него красивая, а для меня — уставшая и без настроения. Для него — платье и духи, а для меня — «Майя, убери в комнате, Майя, сделай уроки, Майя, не мешай». Я ревную тебя, как дура! И ненавижу себя за эту ревность, потому что это по-детски и глупо, но я ничего не могу с этим поделать!
На кухне стало тихо. Только капала вода из крана, Лариса не закрутила его до конца.
— Это не глупо, — сказала она наконец. — Это нормально. Я тоже ревновала твоего отца. Я тоже хотела разбить всё, что попадалось под руку, когда узнала про Наташу. Но ты не Наташа, а Паша не на месте твоего отца. Это два разных мира. И один другому не мешает. Вернее, не должен мешать. А если мешает, значит, я что-то делаю не так.
— Ты всё делаешь не так, — Майя всхлипнула, хотя изо всех сил держалась, чтобы не заплакать. — Ты пытаешься усидеть на двух стульях, а это не работает. Хочешь, чтобы и дома всё было хорошо, и там чтобы ждали. А в итоге плохо везде. Я тебя дома почти не вижу, ты мыслями там. А там ты, наверное, мыслями здесь. Думаешь, как мы без тебя, не натворили ли чего. Ты не отдыхаешь нигде, мама. Ты просто мечешься. И я не хочу больше на это смотреть.
— А у отца, думаешь, будет лучше? — Лариса криво усмехнулась. — Там чужая женщина, чужая квартира, чужие правила. Ты готова жить с людьми, которые разнесли нашу семью? Есть их еду? Ты готова к тому, что Наташа будет указывать тебе, как себя вести, а ты ей никто, ты просто довесок к её новому мужчине?
— Я готова попробовать, — упрямо сказала Майя. — Потому что здесь я больше не могу. Ты меня не слышишь. Ты слышишь только себя и своего Пашу. Вчера я пыталась тебе рассказать, что меня прессует классная руководительница из-за проекта, а ты в это время переписывалась с ним и кивала, как китайский болванчик. Ты даже не услышала, что меня могут не аттестовать. А когда я замолчала, ты сказала: «Ага, хорошо, доча, разберёмся». О чём разберёмся, мама? Ты даже не поняла, о чём я говорила!
Лариса прикусила губу и потерла лоб ладонью, собирая мысли в кучу.
— Я виновата, — сказала она глухо. — Я правда виновата. Я слишком ушла в эти отношения. Я слишком долго была одна, а когда появился человек, который меня понимает, который обо мне заботится, я просто… просто улетела. Но я не хочу терять тебя. Слышишь? Не хочу. Давай попробуем иначе. Давай попробуем так: я остаюсь здесь на выходные. Не еду к Павлу. Вообще. Суббота и воскресенье — только мы. Кино, разговоры, может быть, куда-нибудь съездим. Ты, я и Стёпа.
— А Паша? — Майя прищурилась, как будто ожидала подвоха.
— Паша приедет сюда. Не домой, а в город. Мы встретимся на нейтральной территории — в кафе, в парке. И ты, если захочешь, придёшь. Если нет — не придёшь. Но я буду здесь, с тобой.
— А надолго тебя хватит? — Майя хмыкнула. — Неделю, две, месяц? А потом опять начнётся: «Девочки, я на выходные в загород, вы справитесь без меня»?
— Не начнётся, — Лариса села обратно на табурет и подпёрла голову рукой, чувствуя себя смертельно уставшей, но при этом странно лёгкой, словно она наконец-то выговорила то, что давно носила в себе. — Я поговорю с Павлом. Мы что-нибудь придумаем. Может быть, он будет приезжать сюда на выходные. Может быть, мы будем видеться реже. Я не знаю. Но я услышала тебя, поняла. И я хочу, чтобы ты тоже меня услышала — прямо сейчас. Посмотри на меня, Майя.
Майя обернулась. Лицо у неё было красное, нос распух. И вообще она сейчас была похожа на маленькую девочку, которая потерялась в торговом центре и не знает, куда идти.
— Слушай внимательно, — Лариса говорила медленно, почти по слогам, глядя ей прямо в глаза. — Никто — ни Паша, ни папа, ни Наташа, ни кто-либо ещё — никогда не встанет между мной и тобой. Никогда. Ты моя дочь. И даже если ты переедешь к отцу, даже если ты будешь меня ненавидеть, даже если ты не захочешь со мной разговаривать ближайшие десять лет — я всё равно буду тебя любить и ждать. Понимаешь?
— Понимаю, — прошептала Майя.
— Тогда давай договоримся. Никаких переездов до конца учебного года. Мы пробуем жить по-новому. Я стараюсь быть более включённой в твою жизнь, ты стараешься меня понять и не ревновать. Если через полгода ты всё равно захочешь к отцу, я отпущу. Обещаю. Сама куплю тебе билет, соберу вещи и отвезу. Но сначала давай попробуем спасти то, что есть.
Майя долго молчала, а потом вдруг сказала:
— Знаешь, что меня бесит больше всего? — девушка вдруг усмехнулась, вытирая нос рукавом. — Что ты опять права. Бесишь своей взрослостью.
— Это не взрослость. Это страх. Я до чёртиков боюсь тебя потерять.
Майя сказала тихо, почти неслышно:
— Ладно, мам. Полгода, но без вранья. Если я увижу, что ты опять упорхнула в свой загородный рай с концами, я уйду. И уже не вернусь.
— Замётано, — выдохнула Лариса и почувствовала, как отпускает где-то под рёбрами, будто узел развязался. — Завтра суббота. Может, пиццу закажем? И кино какое-нибудь тупое, чтобы ржать?
— Закажем, — кивнула Майя и вдруг добавила: — Только без ананасов. Терпеть их не могу.
— Без ананасов, — улыбнулась Лариса. — Как скажешь.