Рита нашла книжку в воскресенье, когда Зинаида Павловна уже уехала. Маленькая, в потёртой коричневой обложке, она лежала на кухонном столе рядом с солонкой.
Сначала подумала позвонить. Потом решила: заберёт в следующие выходные. Свекровь всё равно приедет, как приезжала каждую субботу последние три года, с сумкой продуктов и списком замечаний.
А потом открыла.
Они познакомились за неделю до свадьбы. Глеб привёз её к матери в Калугу на «смотрины», как он выразился, хотя заявление уже было подано. Рита тогда надела новое платье, васильковое, с белым воротничком. Купила торт «Прага» и букет хризантем.
Зинаида Павловна открыла дверь и минуту молча смотрела сверху вниз. Ростом она была метр семьдесят шесть, широкая в плечах, с короткой стрижкой, выкрашенной в медный цвет. На переносице сидели очки в тонкой оправе, и через них она смотрела так, будто проверяла документы на границе.
- Проходите.
Ни «здравствуйте», ни «рада познакомиться». Просто «проходите», и отступила в коридор.
Глеб потянул Риту за руку.
- Мам, это Рита. Я тебе рассказывал.
- Я помню.
Она забрала торт, поставила хризантемы в банку из-под огурцов и накрыла стол. За обедом говорила только с сыном. Спрашивала про работу, про давление, про то, сменил ли он зимнюю резину. Рита сидела рядом, ела борщ и чувствовала, как ложка становится тяжелее с каждой минутой.
Когда уходили, Зинаида Павловна сказала в дверях:
- Платье красивое. Но на свадьбу наденьте другое, это вас полнит.
Рита хотела ответить. Глеб сжал её ладонь и почти вытащил на лестницу.
- Она привыкнет, — сказал он в машине. — Дай ей время.
Рита дала. Три года.
Первый год был терпимым. Зинаида Павловна приезжала раз в месяц, привозила банки с вареньем и мешок картошки из деревни. Осматривала квартиру, как комиссия осматривает общежитие, трогала пальцем подоконник, заглядывала в холодильник.
- Глеб любит сырники на завтрак. Ты делаешь?
- Делаю иногда.
- Иногда. Понятно.
Она произносила «понятно» так, что хотелось немедленно встать к плите.
Глеб работал инженером на заводе, уходил в семь утра и возвращался в семь вечера. Он был тихий, мягкий, из тех мужчин, которые не спорят, а просто пережидают. Ростом чуть ниже матери, с отцовскими серыми глазами и привычкой потирать переносицу, когда нервничал. Рита заметила эту привычку ещё на первом свидании и тогда подумала: вот человек, которому трудно. А теперь понимала: ему не трудно, ему удобно. Удобно не вмешиваться.
- Мам, Рита хорошо готовит.
- Я не говорю, что плохо. Я говорю, что сырники нужны каждый день.
Он потёр переносицу и вышел из кухни.
Рита стала делать сырники каждый день. Не для Глеба. Чтобы не слышать это «понятно».
На второй год Зинаида Павловна стала приезжать каждые выходные. Она не спрашивала. Просто звонила в пятницу вечером и сообщала:
- Буду в десять. Купи сметану, у вас всегда несвежая.
Рита поначалу пыталась возражать. Один раз сказала:
- Зинаида Павловна, может, в эту субботу мы с Глебом хотели вдвоём...
Пауза длилась четыре секунды. Рита считала.
- Вдвоём. Ну хорошо. Я не буду навязываться.
Голос стал таким, что Рита физически ощутила, как воздух в комнате стал плотнее. И через час позвонил Глеб.
- Ты что маме сказала? Она плачет.
- Я сказала, что мы хотели побыть вдвоём.
- Рит, ну она же мать. Она одна. Ты не можешь ей отказывать.
Мог бы он. Но не стал. И Рита перестала пробовать.
Свекровь приезжала в десять, привозила мясо, которое Рита не просила, и начинала готовить борщ. Кухня пахла лавровым листом и чужой властью. Рита уходила в спальню, садилась на кровать и смотрела в стену. Обои были бежевые, с мелким рисунком. Она выучила каждый завиток.
Потом выходила, накрывала на стол, улыбалась и говорила «спасибо».
По-другому не получалось.
Глеб не замечал. Или делал вид. Рита не могла разобрать, и от этого было хуже, чем от борща.
Однажды, в марте второго года, свекровь переставила книжную полку в гостиной.
- Здесь неудобно. Свет падает не так.
Рита вернулась с работы и не узнала комнату. Полка стояла у другой стены, коврик сдвинут, кресло развёрнуто к окну. И на подлокотнике лежала свекровина вязаная салфетка, крахмальная, с кружевным краем.
Пальцы сами сжались. Рита стояла в дверном проёме, сумка на плече, куртка не снята, и чувствовала, как внутри что-то дрожит мелкой дрожью, не в руках, глубже.
- Глеб.
- М?
- Она переставила мебель.
- А, да, мама позвонила, спросила, можно ли. Я сказал, наверное, да.
Наверное. Он сказал «наверное», и этого хватило.
Рита сняла куртку, повесила, прошла на кухню. Открыла кран, набрала воду в стакан, поднесла к губам. Не выпила. Поставила обратно.
В ту ночь она лежала с открытыми глазами и слушала, как Глеб дышит во сне. Ровно, спокойно, как человек, у которого всё хорошо. Может, у него и было хорошо. Мать рядом, жена молчит, борщ готов.
А у неё что?
Рита работала логистом в небольшой транспортной компании. Ей было двадцать девять, когда вышла замуж, сейчас тридцать два. Невысокая, метр шестьдесят один, русые волосы до плеч, родинка под левым ухом. Коллеги считали её спокойной. Подруга Женя говорила: ты не спокойная, ты замороженная.
- Рит, ты серьёзно? Она переставляет тебе мебель, а ты молчишь?
- А что я скажу?
- Скажи: Зинаида Павловна, это мой дом, и мебель здесь стоит там, где я хочу.
- Глеб расстроится.
- Глеб расстроится. Рита, а ты?
Женя была на пять лет старше, разведена, с сыном-подростком и прямотой, от которой иногда хотелось спрятаться. Она носила яркие серьги, говорила громко и никогда не извинялась за своё мнение.
- Ты не виновата в том, что его мать не умеет отпускать. Но ты виновата, если позволяешь это делать с собой.
Рита кивнула, допила кофе и ничего не изменила. Потому что менять означало воевать. А воевать она не умела. Не научили. Мать Риты была из тех женщин, которые всю жизнь говорили «потерпи» и «не порть отношения». И Рита терпела. Как будто это было единственное, что она хорошо умела.
К третьему году сложился ритуал. Суббота: свекровь приезжает, готовит, убирает, комментирует. Воскресенье: свекровь уезжает, Рита отмывает кухню от чужого присутствия и расставляет всё обратно.
Комментарии стали изощрённее.
- Ты что-то бледная. Витамины пьёшь?
- Пью.
- Какие?
- Обычные, из аптеки.
- Из аптеки. Я тебе привезу нормальные, из санатория.
Или:
- Когда внуков-то? Глебу уже тридцать пять. Не мальчик.
Этот вопрос она задавала каждый месяц. Рита каждый раз отвечала одинаково:
- Когда будем готовы.
- Готовы. К чему готовиться? Рожать надо, пока молодые.
Глеб в этот момент уходил в ванную или на балкон. Переносица, наверное, уже была стёрта до кости.
А Рита улыбалась. Вежливо, аккуратно, как научили. И внутри что-то каменело, медленно, слой за слоем, как штукатурка на стене.
Были моменты, когда Зинаида Павловна казалась почти нормальной. Она могла вдруг принести Рите шарф, купленный на рынке.
- Вот, тебе пойдёт. Зелёный к глазам.
И Рита надевала шарф, благодарила, и на секунду что-то теплело. Но потом свекровь добавляла:
- А старый свой выброси, он тебя старит.
Теплота уходила, как вода из раковины. Быстро, с чмокающим звуком.
Однажды Рита нашла в стирке рубашку Глеба с длинным рыжим волосом. Сердце дёрнулось, руки похолодели. Потом вспомнила: свекровь красится в медный. Обнимала сына при встрече, волос остался на плече.
Но эти три секунды, когда она стояла с рубашкой в руках и не дышала, многое сказали ей о том, как она на самом деле живёт. В постоянном ожидании чего-то плохого. Подвоха. Удара, который придёт не от мужа, так от его матери.
Она бросила рубашку в машинку и нажала кнопку. Барабан загудел. Нормальный, понятный звук.
Тот воскресный вечер в октябре начался как обычно. Зинаида Павловна уехала в четыре. На кухне осталась кастрюля борща на неделю, вымытая до скрипа плита и запах укропа.
Рита убирала со стола и увидела книжку. Коричневая обложка, потёртая, с полустёршимся тиснением. Маленькая, размером с ладонь. Раньше Рита её не видела. Или не замечала.
Взяла в руки. Кожа была мягкая, тёплая, как будто кто-то долго держал в руках. Хотела отложить. Но пальцы сами открыли первую страницу.
Почерк был мелкий, наклонный, с завитушками на заглавных буквах. Чернила синие, местами выцветшие. Первая запись датирована двадцать первым января, три года назад.
Рита прочитала первую строчку и села.
«Глеб женится. Девочку зовут Рита. Маленькая, русенькая. Глаза серьёзные. Похожа на Лиду в молодости.»
Лида. Так звали мать Риты.
Она перевернула страницу.
«Свадьба через неделю. Не знаю, что надеть. Достала мамино кольцо, то с бирюзой. Подарить? Нет, рано. Вдруг обидится. Чужие люди не любят чужих подарков. Подожду.»
Рита перечитала дважды. Подарить кольцо? Какое кольцо?
Дальше записи шли не каждый день. Раз в неделю, иногда реже. Почерк то ровный, то торопливый, будто писала на коленке в автобусе.
«Была у них. Квартира маленькая, но чистая. Рита молчит. Смотрит настороженно. Я понимаю. Тоже так смотрела на свекровь, когда за Колю выходила. Один в один. Только Колина мать была хуже. Она мне прямо сказала: ты ему не пара. А я не скажу. Пусть живут.»
Ноги стали ватными. Рита подтянула стул и села на самый край, книжка в обеих руках.
«Привезла варенье. Рита поблагодарила. Глеб доволен. А я опять сказала лишнее, про сырники. Зачем? Не знаю. Хотела помочь. Получилось как всегда.»
Как всегда. Рита поймала себя на том, что кусает губу.
Записи второго года были длиннее. И честнее.
«Ездила к ним каждые выходные. Наверное, слишком часто. Но дома одна, телевизор, стены. Коля умер пять лет назад. Подруги кто на даче, кто уже не ходит. Ноги у Тамары совсем плохие. Звоню ей по средам, она не всегда берёт трубку.»
Рита подняла глаза от страницы. За окном темнело. Фонарь у подъезда мигнул и зажёгся жёлтым.
«Рита, кажется, обиделась, когда я сказала про субботу. Она хотела вдвоём с Глебом. Я это поняла. Но всё равно расплакалась. Глупо. Просто стало страшно: а вдруг перестанут звать? Коля всегда говорил, что я лезу не в своё дело. Может, он был прав.»
Рита закрыла книжку. Посидела минуту, глядя на стол. На столе стояла солонка, которую свекровь передвинула ближе к краю. Как всегда.
Открыла снова.
«Переставила им полку. Рита расстроилась, я видела. Но мне показалось, что так удобнее. У нас дома так стояло, когда Коля был жив. Может, я просто хотела, чтобы было как дома. Глупость.»
Что-то сжалось в горле. Не комок. Не слёзы. Скорее как натянутая нитка, которая вот-вот лопнет.
Глеб пришёл из душа, увидел Риту на кухне с книжкой.
- Что читаешь?
- Мама забыла.
Он взял полотенце с плеча, потёр волосы.
- А, это её блокнот. Она туда рецепты записывает, кажется.
- Не рецепты.
Он посмотрел внимательнее. Рита сидела прямо, книжка лежала перед ней раскрытая, и в кухне было так тихо, что слышно, как капает кран.
- Что там?
- Сядь.
Глеб сел напротив. Рита повернула книжку к нему и показала страницу.
«Спрашиваю про внуков. Знаю, что нельзя. Знаю, что давлю. Но каждый раз, когда вижу детскую площадку из окна автобуса, думаю: а вдруг я не дождусь. Мне шестьдесят три. Мама умерла в шестьдесят один. Папа в пятьдесят девять. Я боюсь. Просто боюсь.»
Глеб читал молча. Потом поднял голову и потёр переносицу. Но в этот раз Рита увидела, что пальцы у него подрагивают.
- Она никогда не говорила.
- Ты не спрашивал.
- Рит.
- Что?
- Я не знал.
Она не ответила. Потому что тоже не знала.
Дальше записи пошли пунктиром, через страницу. Некоторые были совсем короткие.
«Купила Рите шарф. Зелёный. Красивый. Потом сказала, чтобы старый выбросила. Зачем сказала? Язык мой, враг мой. Мама так же делала. Подарит и испортит. Ненавидела это в ней. И вот сама.»
Рита отложила книжку, встала, налила воды. Пила медленно, маленькими глотками. Вода была холодная, из-под фильтра, с привкусом металла.
Вернулась к столу.
«Рита нашла волос на рубашке. Мой, рыжий. Видела, как она замерла. Ничего не сказала, но я поняла. Она думала плохое. Обо мне или не обо мне, не важно. Важно, что она живёт так: ждёт плохого. Это я виновата? Или просто жизнь такая?»
Последняя запись была датирована вчерашним числом. Суббота.
«Была у них. Борщ, уборка, разговоры. Рита улыбалась. Красиво улыбалась, как всегда. Но глаза не улыбались. Я это вижу каждый раз и каждый раз не знаю, что делать. Попробовала похвалить занавески. Она сказала спасибо. И всё. Между нами стекло. Я стучу, она не слышит. Или слышит, но не открывает. Может, правильно делает.»
Рита закрыла книжку. Положила точно туда, где нашла. Рядом с солонкой.
На кухне горел свет. В комнате Глеб включил телевизор, бормотание футбольного комментатора проникало через стену. За окном темнота и фонарь. Октябрь.
Она сидела и думала о стекле. О том, что свекровь стучала, а она не слышала. Или не хотела слышать. Это разные вещи, но результат один.
Три года. Три года она считала Зинаиду Павловну врагом. Контролёром. Захватчицей. А та сидела в автобусе по дороге домой и писала в книжечку про страх одиночества и про то, как опять сказала лишнее.
Рита потёрла виски. Голова не болела, но что-то давило. Не снаружи, изнутри.
Потом достала телефон и набрала номер.
Гудок. Второй. Третий.
- Алло?
Голос Зинаиды Павловны был сонный и испуганный одновременно. В девять вечера она уже ложилась.
- Зинаида Павловна, это Рита.
- Что случилось? Глеб?
- Нет, всё в порядке. Всё хорошо.
Пауза. Рита слышала дыхание в трубке и тиканье часов где-то на заднем фоне. Большие настенные часы, которые висели у свекрови в прихожей. С боем, старые, от покойного мужа.
- Вы книжку забыли. На столе.
Снова пауза. Длиннее. И тихий вдох.
- Какую книжку?
- Коричневую. Маленькую.
Тишина. Рита почувствовала, как вибрирует тишина в трубке. Как будто воздух между ними стал другим.
- Ты читала?
Рита хотела соврать. Это было бы проще. Сказать: нет, просто нашла, привезу. Но три года вранья, улыбок и «спасибо» уже лежали за плечами. Хватит.
- Да.
Дыхание в трубке стало чаще. Потом голос, тихий, не свекровин, а какой-то другой. Голос женщины, которую Рита не знала.
- И что теперь?
- Не знаю.
- Ругаться будешь?
Рита усмехнулась. Сама не ожидала.
- Нет.
- Почему?
- Потому что я три года думала одно, а оказалось другое.
Опять тишина. Часы тикали. Рита считала удары. Один. Два. Три.
- Рита.
- Да.
- Кольцо. То с бирюзой. Мамино. Я его всё не решалась... Привезти в субботу?
Нитка внутри лопнула. Не больно. Просто лопнула, и стало легче дышать.
- Привозите.
Глеб вышел на кухню за водой. Рита всё ещё сидела у стола, телефон лежал экраном вниз.
- Кому звонила?
- Маме.
- Своей?
- Твоей.
Он замер с чашкой в руке. Посмотрел на книжку, на Риту, снова на книжку.
- И как?
- Нормально.
- Нормально?
Рита встала, забрала у него чашку, налила воды, поставила перед ним. Он сел.
- Глеб, мне нужно тебе кое-что сказать.
- Я слушаю.
- Три года я молчала. Про мебель, про борщ, про субботы. Про «когда внуков». Про всё.
Он не потёр переносицу. Просто смотрел.
- Я молчала, потому что не хотела ссоры. И потому что ты каждый раз уходил из комнаты.
- Рит, я не уходил...
- Уходил. В ванную. На балкон. В телефон. Тебе было удобнее не слышать.
Он опустил взгляд. Чашка стояла перед ним, полная, нетронутая.
- Я читала книжку. Твоя мать три года записывала в неё всё, что не могла сказать вслух. И я три года копила всё, что не могла сказать вслух. Мы обе молчали. А ты между нами даже не заметил.
Тишина. Кран капал. Рита не стала его закрывать.
- Я не хочу, чтобы она перестала приезжать. Но я хочу, чтобы это был мой дом. Наш. С мебелью на тех местах, где я её поставила. С борщом, который я сварю, когда захочу. И с субботами, которые иногда бывают только наши.
- Ты хочешь, чтобы я поговорил с ней?
- Нет. Я хочу, чтобы ты остался в комнате, когда разговор станет неудобным.
Он поднял чашку. Отпил. Поставил.
- Хорошо.
- Хорошо?
- Да, Рит. Хорошо.
Она не была уверена, что он понял. Но он не ушёл из кухни. И это было началом.
В ту ночь Рита не могла заснуть. Лежала на боку, смотрела на полоску света из-под двери.
Думала о свекрови. О женщине, которая каждую субботу ехала два часа на автобусе не потому, что хотела командовать. А потому что дома было пусто. Телевизор, стены, часы с боем. И страх не дожить.
Думала о Коле, свёкре, которого никогда не видела. Он умер за два года до их знакомства. Инфаркт, в шестьдесят. Зинаида Павловна осталась одна в калужской двушке с фотографией на стене и привычками мёртвого мужа, которые не могла отпустить.
Полка стояла так, как при Коле. Борщ был по рецепту Коли. Салфетка на подлокотнике лежала так, как при Коле.
Она не Ритину квартиру переделывала. Она воскрешала свою.
Рита перевернулась на спину. Потолок был белый, ровный, с маленькой трещиной в углу. Эту трещину она заметила в первый месяц после переезда и каждый вечер смотрела на неё перед сном. Трещина не росла. Просто была.
В среду Рита поехала к Жене после работы. Пили чай на маленькой кухне, Женин сын хлопнул дверью, уходя на тренировку.
- Ну и как тебе?
Рита рассказала про книжку. Женя слушала, не перебивая, что случалось с ней редко.
- То есть она писала дневник?
- Не дневник. Записки. Обрывки. Мысли после визитов.
- И что? Теперь всё простишь?
Рита обхватила чашку двумя руками. Чай был горячий, мятный, с привкусом мёда.
- Не простишь. Не то слово. Я не сержусь, Жень. Я три года сердилась, а сейчас не могу. Она там пишет, как боится умереть, не увидев внуков. Как жалеет, что говорит лишнее. Как видит, что я улыбаюсь, а глаза не улыбаются.
- И что ты с этим будешь делать?
- Не знаю пока. Но молчать больше не буду.
Женя отодвинула чашку, наклонилась вперёд.
- Рит, ты сейчас делаешь то, что нужно было сделать три года назад.
- Знаю.
- Лучше поздно.
- Знаю.
Обе помолчали. За стеной у соседей играла музыка. Что-то старое, из девяностых, женский голос, мелодия, которую Рита узнавала, но не могла вспомнить название.
Суббота наступила как всегда. Звонок в десять утра. Глеб открыл дверь.
Зинаида Павловна стояла на пороге с пакетом. В одной руке сметана, в другой пучок укропа. Лицо напряжённое, губы сжаты. Она не смотрела на Риту. Смотрела на сына.
- Проходите, — сказала Рита.
Свекровь вошла, поставила пакет на тумбочку, сняла пальто. Всё как обычно. Но руки подрагивали.
Рита заметила.
На кухне они встали по разные стороны стола. Зинаида Павловна достала книжку из внутреннего кармана пальто. Положила перед собой. Рядом, в маленьком бархатном мешочке, лежало кольцо.
- Вот. Мамино.
Рита взяла мешочек. Внутри было серебряное кольцо с бирюзовым камнем, маленьким, с горошину. Камень был чуть мутный, с тёмной прожилкой.
- Красивое.
- Мама носила каждый день. Никогда не снимала.
Глеб стоял в дверях. Не уходил.
Зинаида Павловна посмотрела на книжку, потом на Риту.
- Ты всё прочитала?
- Всё.
- И злишься?
Рита покрутила кольцо в пальцах. Камень был прохладный, гладкий.
- Нет. Но мне нужно вам кое-что сказать.
- Говори.
Никогда раньше свекровь не говорила ей «говори» таким голосом. Тихим. Без напора. Без «понятно» на конце.
- Когда вы переставляете мебель, я чувствую, что это не мой дом. Когда вы спрашиваете про внуков, я чувствую, что я не справляюсь. Когда вы варите борщ каждую субботу, я чувствую, что моя кухня мне не принадлежит.
Зинаида Павловна слушала. Лицо не изменилось, но пальцы легли на книжку и сжали обложку.
- Я не прошу вас не приезжать. Я прошу приезжать в гости. Не с проверкой.
Тишина.
Глеб сделал шаг вперёд. Рита подняла руку, и он остановился.
- Зинаида Павловна?
- Я слышу.
- И?
Свекровь сняла очки. Без них лицо стало другим. Мягче. Старше. Глаза были красные по краям, и морщинки у висков казались глубже.
- Ты права.
Два слова. Рита ждала спора, объяснений, слёз, обвинений. А услышала два слова.
- Я не знала, как по-другому. Мне казалось, если я не буду нужна, меня не будут звать. Если не буду варить борщ, зачем приезжать? Если не буду убирать, что я за бабка?
Она говорила ровно, без драмы, без повышения голоса. Как человек, который давно это продумал и сейчас просто произносит вслух.
- Я не умею просто сидеть. Коля всегда говорил: ты не можешь без дела. Это правда. Мне страшно без дела. Без дела я думаю. А когда думаю, становится плохо.
Глеб подошёл к матери и положил руку на плечо. Она не обернулась, но чуть наклонилась в его сторону.
Рита надела кольцо. Оно было чуть великовато, но держалось.
В тот день Зинаида Павловна не готовила борщ. Рита сварила макароны, простые, с маслом и укропом, который свекровь привезла. Сели втроём.
Свекровь ела молча. Потом сказала:
- Вкусно.
- Это макароны.
- Я знаю. Вкусно.
Глеб посмотрел на Риту. Она на него. И оба ничего не сказали, потому что говорить было не нужно.
После обеда Зинаида Павловна попросилась в комнату, сказала, что устала с дороги. Легла на диван, накрылась пледом. Через пять минут уснула.
Рита стояла в дверях и смотрела на спящую свекровь. Ноги в шерстяных носках, руки сложены на груди, очки на тумбочке. Лицо расслабленное, почти чужое.
Три года Рита видела в ней контролёра. Ревизора. Врага. А сейчас видела женщину шестидесяти трёх лет, которая засыпает в чужой квартире, потому что своя слишком пустая.
Перемены не случились в один день. Рита это понимала.
Зинаида Павловна стала приезжать через субботу. Не потому, что Рита попросила, а потому что сама решила. Позвонила в четверг и сказала:
- На этой неделе не приеду. Тамара зовёт в гости. Пойду.
Рита чуть не уронила телефон.
- Хорошо, Зинаида Павловна.
- Рита.
- Да?
- Можешь звать меня Зина. Или тётя Зина, если так удобнее.
Этого Рита не ожидала. Вообще. За три года свекровь ни разу не предлагала другого обращения.
- Тётя Зина.
- Вот.
И повесила трубку. Без «целую», без наставлений, без рецептов. Просто повесила.
К ноябрю что-то сдвинулось. Не между Ритой и свекровью. Между Ритой и Глебом.
Он стал оставаться в комнате. Сидел рядом, когда мать приезжала. Не уходил на балкон, не утыкался в телефон. Один раз даже сказал:
- Мам, Рита сама решит, где ставить полку.
Зинаида Павловна открыла рот, закрыла и кивнула.
Рита в тот вечер долго стояла у зеркала в ванной. Смотрела на себя. Родинка под левым ухом, серые глаза, волосы до плеч. Кольцо с бирюзой на безымянном пальце левой руки.
То же лицо, что три года назад. Но глаза были другие. Не замороженные, как говорила Женя. Просто спокойные.
В декабре Рита нашла книжку снова. На этот раз на подоконнике в гостиной. Свекровь, видимо, положила, пока пила чай, и забыла.
Открывать не стала. Подержала в руках, провела пальцем по обложке. Кожа была всё такая же мягкая, тёплая.
Позвонила.
- Тётя Зина, вы опять книжку забыли.
- Ой. Привезёшь?
- Привезу.
- Спасибо, Рита.
Пауза.
- Рита?
- Да?
- Спасибо.
Не за книжку. Рита это слышала. И свекровь знала, что она слышит.
Положила трубку и поставила книжку на полку. Ту самую, которая теперь стояла у стены, где Рита хотела. На своём месте.
Солонка на кухне стояла в центре стола. Никто её не трогал.