Апрельский ветер с Невы пробрал Андрея ещё на проходной, и он поднял воротник, не глядя на проходивших мимо. Под мышкой у него был рулон с чертежами — редуктор для новой линии кинескопов, на которой их конструкторское бюро сидело третий месяц. До трамвайной остановки от завода «Светлана» было минут восемь хода, и Андрей шёл быстро, как обычно. В голове крутилась одна посторонняя мысль: сегодня к ним в коммуналку въезжают новые соседи, в комнату Марфы Сергеевны. Шкаф им заносить, наверное. Помочь надо будет.
Дома, на Десятой линии Васильевского острова, уже стоял грузовик с откинутыми бортами. Двое грузчиков курили у заднего колеса. Молодой мужчина в коричневом пиджаке с заплатой на левом локте, в очках в тонкой металлической оправе, поднимал с борта подушки в холщовых наволочках. Рядом с ним стояла женщина в синем платье в мелкий горох и серой кофте, держала в руках стопку книг, перевязанную бечёвкой.
— Здравствуйте, — сказал Андрей, останавливаясь. — Я ваш сосед. Со второго этажа.
— Глебов Павел, — мужчина быстро вытер ладонь о штанину, протянул её. — Из Москвы. Перевели в «Ленинградскую правду».
Жена кивнула молча, перекладывая стопку под другую руку.
Шкаф они занесли втроём. На лестничной площадке между третьим и четвёртым пролётом створка зацепилась за перила. Павел придерживал шкаф снизу. Жена поднялась выше и встала на ступеньку, держа дверцу, чтобы та не хлопнула. Андрей в эту секунду увидел её руки на дубовой створке — сухие, тонкие в запястьях, с маленьким чернильным пятнышком на безымянном пальце. Видел секунд десять, пока разворачивал нижний край шкафа.
— Готово, — сказал Павел. — Спасибо вам.
— Не за что.
Андрей пошёл к своей двери. Чернильное пятнышко осталось у него за глазами ещё минуты три, пока он переодевался и доставал из тумбочки тетрадь Ниночки.
Тогда он этого не понял.
В тот же вечер на общей кухне Тамара Ефимовна вынесла приветственный пирог с капустой. БАкулин включил «Рекорд» на матч «Зенита». Андрей сидел с Ниночкой и помогал ей с задачкой про два бассейна. Глебовы тихо сидели рядом, пили чай.
— А как зовут вашу жену, Павел Михайлович? — спросила Тамара Ефимовна, не оборачиваясь от плиты.
— Марина Юрьевна, — ответил Павел.
— Марина, — повторила Тамара Ефимовна, как будто пробовала слово на вкус. — Хорошее имя.
Марина улыбнулась, поправила волосы. Андрей не поднял глаз от Ниночкиной тетради.
В мае Ниночка слегла с ангиной. Температура держалась под тридцать девять три дня подряд. Андрей бегал в аптеку на углу Среднего и Десятой, поил дочь чаем с малиной, ставил горчичники. Тамара Ефимовна носила куриный бульон в эмалированной мисочке.
На четвёртый день, когда жар спал, в дверь постучали. Марина стояла на пороге с книгой в руках.
— Я подумала, может, ей почитать. У меня Бажов есть, «Малахитовая шкатулка».
Андрей замешкался. Книга действительно была — серая, с зеленоватыми буквами на корешке, библиотечный экземпляр с штампом «Фонд абонемента».
— Заходите.
Марина села на стул у Ниночкиной кровати, поправила одеяло, открыла книжку.
— Я тебе про Хозяйку Медной горы прочту. Знаешь?
— Не-а, — прошептала Ниночка.
Марина начала читать. Андрей сел в дверях, прислонился плечом к косяку. Через десять минут он понял, что не слышит слов, а слышит только голос — низкий, ровный, с лёгкой картавинкой на «р». Прошло, наверное, полчаса. Ниночка уснула. Марина закрыла книгу, тихо встала.
— Спасибо, — сказал Андрей в коридоре. — Правда.
— Я завтра ещё зайду. У меня там ещё «Каменный цветок» не дочитан.
Она зашла. И послезавтра тоже. И через день. К концу первой недели Ниночка называла её «тётя Марина» и держалась за её руку, когда та уходила.
После одного из таких чтений Андрей вернулся в свою комнату, сел гладить Ниночке школьный воротничок — и услышал, что прислушивается. Закрыла ли Марина дверь, легла ли. Утюг был ещё тёплый, через рубашку выходил тонкий пар. Андрей провёл утюгом по воротничку дважды, остановился, погасил настольную лампу и сидел в темноте на табуретке секунд тридцать.
«Хватит этого», — сказал он себе.
Но ничего не было. Никакого «этого». Просто соседка читала больной девочке сказку. Только и всего.
К июню он почти убедил себя, что ничего нет. Работа шла, линия под кинескопы двигалась, ленту привезли с двухнедельным опозданием, но привезли. По воскресеньям Андрей играл в шахматы с СОшниковым в Доме культуры имени Кирова. СОшников жил один с конца войны, ему было пятьдесят шесть, он работал в смежном КБ, и для Андрея он был тем единственным человеком, с которым можно было сидеть три часа и почти ничего не говорить.
В одно из июньских воскресений СОшников поднял глаза от доски:
— Андрюш, у тебя конь висит.
— Где?
— На е-пять. Уже три хода висит.
Андрей посмотрел на доску. Конь действительно висел. Он отвёл коня на цэ-четыре.
— СОшников, ты сегодня жёсткий какой-то.
— Это ты не в форме.
— Всё у меня в порядке.
— Понятно.
СОшников поправил очки, передвинул ладью. Через четыре хода поставил мат. На улице, идя к остановке, не сказал больше ничего. Только у трамвая обернулся:
— Андрюш. Доска — она и в семейных делах та же. Ход подумал — ход сделал. Главное не дёргайся в середине партии.
Андрей кивнул и поехал домой.
Белые ночи в Ленинграде стояли уже неделю. Малая Нева под ТУчковым мостом отдавала розовым в три часа ночи. Андрей не спал — лежал на спине, смотрел в потолок. В коридоре раздались шаги. Тихий щелчок входной двери. Андрей встал, подошёл к окну.
По Среднему проспекту в сторону моста шла Марина. Одна, в тёплой кофте поверх синего платья, с книгой под мышкой. Шла медленно, иногда останавливалась у фонаря, перелистывала страницу. Андрей стоял у окна. Подумал: «Пойти с ней?» И сразу — «Не пойти». Пальцы у него были на щеколде форточки, он их снял.
Марина дошла до набережной, села на гранитный парапет, сидела минут двадцать. Потом встала, медленно пошла обратно. Андрей отступил от окна за штору. Услышал, как тихо открылась дверь парадной внизу, как поднялись шаги по дубовой лестнице, как закрылась дверь Глебовых.
В июле Андрей уехал на неделю в Москву, на согласование проекта. Жил в гостинице у трёх вокзалов, целыми днями сидел в министерстве, вечерами ужинал в столовой при гостинице. На седьмой день поздно вечером вернулся в Ленинград, поднялся по лестнице. В коридоре пахло варёной картошкой. На кухне горел свет. Андрей заглянул.
За столом сидели Павел и Марина, пили чай. Павел рассказывал что-то про редакцию, Марина смеялась — негромко, тёпло, с той картавинкой на «р». Андрей увидел нормальную семейную сцену — мужа и жену за поздним ужином после долгого дня. Постоял в дверях секунду. Павел поднял голову:
— О, Андрей! С возвращением.
— Спасибо. Заглянул за стаканом.
Андрей взял стакан с полки, вернулся к себе. Закрыл дверь. Сел на кровать. Подумал: «Ну вот. Всё нормально у них. Всё прошло у меня». Лёг, закрыл глаза. Не уснул до четырёх утра.
В августе по Ленинграду ходили грозы. Над Невой каждый вечер собиралась тёмно-серая туча, и часам к восьми по крышам шёл прямой тяжёлый ливень. Кухня в эти вечера стояла пустая — все по своим комнатам, окна закрыты от дождя.
Одна гроза застала Андрея и Марину на кухне одновременно. Андрей зашёл подогреть себе суп. Марина стояла у плиты, помешивала в кастрюле что-то с картошкой. Ниночка спала. Павел был на дежурстве в редакции, как и большинство пятниц.
Дождь хлестал в стекло. На кухне был жёлтый свет от одной лампы под абажуром. Радио на подоконнике тихо передавало концерт по заявкам — голос БЕрнеса пел «Я люблю тебя, жизнь, что само по себе и не ново».
— У нас в КалИнине таких гроз не бывает, — сказала Марина, не оборачиваясь. — У нас покороче, без вот этого долгого.
— А вы где жили в КалИнине?
— На Советской улице. У отца там квартира до сих пор. Отец черчение преподаёт.
— Я инженер, — сказал Андрей. — Чертёжная доска у меня тоже всё детство в доме стояла. Отец был техником в депо.
— А где у вас отец?
— Под Лугой умер, в сорок пятом. Тифом. Я тогда у тётки в Перми жил.
Марина обернулась. Они стояли в трёх шагах друг от друга. Молчали секунды четыре. Андрей увидел, как у неё на безымянном пальце снова есть чернильное пятнышко — поменьше, чем в апреле, но есть.
— Хороший ваш отец был? — спросила Марина.
— Да. Только мало я его помню.
— У меня отец живой. Здоровый. Только мы редко видимся.
Гроза за окном грохнула близко, лампа моргнула. Марина повернулась обратно к плите, выключила газ.
— Доброй ночи, Андрей.
— Доброй ночи, Марина Юрьевна.
Она вышла. Андрей остался один. Стоял у кастрюли с супом, который уже не хотел.
На следующее утро Марина перестала появляться на кухне после семи вечера. Андрей это заметил к третьему дню. Понял. И подумал, что это правильно. Так и надо.
СОшников, узнав в воскресенье у доски, что Андрей опять не в форме, на этот раз ничего не сказал. Только сыграл аккуратно, без давления. Партия закончилась вничью.
В сентябре листья в Румянцевском саду стали желтеть. Андрей часто возвращался с работы поздно — у КБ шла плановая проверка. Однажды, уже в середине сентября, он пришёл около одиннадцати. В коридоре было тихо. У двери Глебовых он остановился прикурить — спичечный коробок в кармане отсырел, не зажигался. И через дверь услышал.
— Марина, ты знаешь, я не буду тебя держать. Если решишь — скажи. Только скажи мне, а не молчи. Шесть лет молчишь.
Голос Павла был ровный, усталый. Не пьяный, не разъярённый. Просто человек, который очень устал.
И тихий ответ — голос, который Андрей до этого слышал только в сказках про Хозяйку Медной горы:
— Паш. Я не молчу. Я просто не знаю, что сказать.
Андрей постоял ещё секунду. Сунул сырой коробок в карман. Пошёл к себе.
В своей комнате сел за стол. Достал из ящика блокнот. Карандашом нарисовал лестничный пролёт — между третьим и четвёртым этажом. Дубовая лестница с витражом на повороте. Стоял перед рисунком долго.
Потом понял, что рисует не первый раз. Под этим листом был ещё один. И под тем — ещё один. Все — лестничный пролёт. На последнем, апрельском, — две руки на дверце шкафа. Чернильное пятнышко на безымянном.
Андрей сложил все три листа, разорвал пополам, бросил в печной ящик.
Через неделю он сидел в КБ над чертежом редуктора. Смежники прислали правку: нужно увеличить зазор между шестернями на полмиллиметра. Андрей водил рейсшиной по доске и через два часа понял, что под рейсшиной у него лежит не чертёж редуктора, а опять лестничный пролёт. С тем же поворотом, с тем же витражом.
Андрей смял лист, бросил в корзину. Сел спокойно. Сказал вслух, тихо, для себя одного:
— Хватит.
Достал чистый ватман. Начал чертёж заново.
Прошёл ещё месяц. Конец октября. Деревья в Румянцевском саду уже почти голые, по утрам с Невы тянуло сырым холодом. Ниночка пошла в школу второго класса, носила синюю форму с белым воротничком. Андрей провожал её до угла Среднего и сворачивал к трамваю.
В пятницу вечером, в начале восьмого, Тамара Ефимовна с БАкулиным ушли в Дом культуры на лекцию про Кубу. Павел был на дежурстве. Ниночка спала рано — простудилась накануне. На кухне горел свет. Андрей зашёл за стаканом для дочери — нужно было запить таблетку аскорбинки.
У плиты стояла Марина. Грела чайник.
Андрей дошёл до полки, взял стакан. Молчали оба секунд пятнадцать.
— Марина Юрьевна, — сказал Андрей.
Она обернулась. Лицо было спокойное, чуть бледное.
— Завтра я уезжаю в КалИнин. На неделю. К маме.
— Хорошо.
— Я туда давно не ездила.
Андрей кивнул. Поставил стакан на стол. Постоял с рукой на стакане. Потом сказал — тихо, ровно, без надрыва:
— Марина Юрьевна. Я не буду стоять у вас за спиной. Решайте сами. У вас муж, и он вас любит. Я это знаю. Я не уйду из этой квартиры — у меня Ниночка. Я не буду делать вам со стороны легче, и тяжелее не буду делать. Если в КалИнине решите, что нужно остаться, — я пойму. Если решите вернуться сюда — тоже пойму. Только пусть это будет ваше решение, а не моё.
Марина молчала. Чайник свистнул. Она сняла его с плиты, налила Андрею в стакан кипятка.
— Спасибо, — сказала она. — Спасибо вам, Андрей.
Андрей взял стакан. Пошёл к двери. На пороге остановился, не обернулся. Сказал:
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Он вышел. Закрыл за собой дверь. В коридоре было тихо. У себя в комнате он поставил стакан на тумбочку, разбудил Ниночку, дал ей аскорбинку, поправил одеяло. Подождал, пока дочь снова уснёт. Потом вышел в коридор. Из-под двери Глебовых света не было. Только из-под кухонной двери лежала жёлтая полоса.
Марина уехала в субботу утром. Андрей не вышел провожать. Только слышал из своей комнаты, как Павел нёс чемодан вниз по лестнице, как хлопнула дверь парадной.
Неделя прошла обычно. Андрей работал, водил Ниночку в школу, по воскресеньям играл с СОшниковым. СОшников выиграл партию в три хода — Андрей зевнул ферзя.
— Вот теперь нормально, — сказал СОшников. — Видно, что соображаешь снова.
— С чего ты взял?
— Зевнул чисто. Без раздумий. Ты последний месяц зевал с раздумьями — это всегда хуже.
Андрей хмыкнул.
В четверг Марина вернулась. Андрей услышал её шаги по коридору вечером, около девяти. Звук был ровный, спокойный. Не быстрый.
В пятницу утром, на кухне, Марина встретила его одна. Налила себе чая. Андрей кивнул, потянулся за хлебом.
— Доброе утро, Андрей.
— Доброе утро.
И всё. Никаких объявлений. Никаких объяснений. Только в субботу утром, когда Тамара Ефимовна спросила что-то про работу, Марина ответила:
— Я перевожусь в Дом книги. В библиотеку при магазине. Поближе. Чтобы по вечерам быть дома.
Тамара Ефимовна кивнула, не подняв глаз от кастрюли. Андрей в этот момент сидел у себя в комнате и слышал через дверь. И понял.
Через две недели в Доме культуры был детский утренник. Андрей повёл Ниночку. Зал был полон родителей. Андрей нашёл два места во втором ряду, посадил дочь. Рядом, через одно место, сидела молодая женщина в очках в роговой оправе. С ней была девочка Ниночкиного возраста — оказалась, племянница её подруги.
В антракте женщина повернулась:
— У вас тоже дочка во втором «Б»?
— Во втором «Б». А что, похожи?
— Они с моей племянницей в одной танцевальной группе.
Они разговорились. Её звали Раиса Васильевна, она работала в КБ Андрея — недавно перевелась из Новосибирска, в соседнем секторе. Носила очки в роговой оправе, говорила быстро, по делу, любила Маяковского и волейбол. Племянница её — Олечка — пошла за Ниночкой в буфет за лимонадом.
— Вы тогда новая, в апреле перевелись?
— В мае. Уже полгода в Ленинграде.
— Я вас не видел.
— Я в третьем секторе. У вас редко бываем.
Молнии не было. Никакой грозы, никакого «вспыхнуло». Был просто разговор о книгах для девочек, о Маяковском, о том, что в Дзержинском районе хороший каток, который зимой заливают раньше других.
После утренника Андрей с Ниночкой и Раиса Васильевна с Олечкой вышли вместе. Дошли до угла Среднего проспекта. Там разошлись.
В трамвае на обратной дороге Ниночка сказала:
— Папа, эта тётя добрая.
— Да, — сказал Андрей. — Добрая.
Зима в тот год пришла рано. К концу ноября Малая Нева встала. Андрей и Раиса Васильевна стали видеться в КБ чаще — за чертёжной доской, в столовой, на лекции по экономии металла. К весне шестьдесят третьего они уже ходили вместе с детьми в Зоологический сад на Петроградской стороне. В декабре шестьдесят третьего расписались — без свадьбы, скромно, в загсе на Шестой линии. Тамара Ефимовна испекла пирог, СОшников принёс бутылку «Советского». БАкулин включил приёмник — там пел тот же БЕрнес.
Глебовы на свадьбу не пришли. Их позвали — Павел зашёл поздравить, передал коробку конфет «Мишка на Севере», сказал, что Марина простудилась. Андрей принял конфеты, поблагодарил, ничего не спросил. Павел тоже ничего не сказал. Они постояли в коридоре минуту, обменялись короткими взглядами и разошлись по своим дверям.
В июле шестьдесят четвёртого было воскресенье в Летнем саду. Тёплый день, дорожки пахли мокрым гравием после утреннего дождя. Андрей шёл с Ниночкой и Раисой Васильевной по аллее у скульптуры Сатурна. Ниночке было уже десять, она держала в руках мороженое в вафельном стаканчике.
Навстречу шли Глебовы. Вдвоём, с маленьким мальчиком в матроске. Мальчику был год с небольшим. Марина несла его на руках, мальчик держался за её воротник.
Глебовы Андрея увидели сразу. Павел поднял руку — без слов, без улыбки, просто кивок свободной ладони. Андрей в ответ поднял свою. Раиса Васильевна посмотрела на него, поняла — не спросила.
Они прошли мимо. На повороте Ниночка обернулась:
— Папа, это тётя Марина?
— Да, — сказал Андрей. — Это тётя Марина. Из нашей старой квартиры. С Десятой линии.
— А мальчик у неё кто?
— Сын.
— Как его зовут?
— Не знаю, доча.
Они пошли дальше. У скульптуры Помоны Ниночка попросилась за бабочкой через газон, и Раиса Васильевна повела её, держа за руку. Андрей остался один на аллее на минуту. Посмотрел вслед Глебовым, которые уже почти дошли до решётки сада. Павел поддерживал Марину под локоть. Марина перехватила мальчика поудобнее, поправила ему матроску.
Андрей повернулся, догнал жену и дочь.
Они разошлись по аллее, как Нева расходится у Стрелки на два рукава, — и оба рукава дальше шли своей водой, не оборачиваясь.