Рассказ "Грешница - 2. Право на любовь"
Книга 1
Книга 2, Эпилог
Зима в окрестностях Ольховки и Ольшанки выдалась на удивление красивой. Деревья стояли в инее, как в хрустале, а по утрам над рекой поднимался густой туман, молочный и плотный. Морозы были крепкими, но солнце светило ярко, и снег искрился, слепя глаза.
Но время не стоит на месте и зиму сменила ранняя, тёплая весна. Снег сошёл в считанные дни, превратив дороги в месиво из грязи и воды, а потом земля высохла, и в воздухе запахло влажной корой и первой зеленью.
Люди радовались светлым, весенним дням, и только Саушка бродил по окрестностям неприкаянный и печальный. Он сильно изменился за эту зиму. Лицо его осунулось, покрылось глубокими морщинами, глаза ввалились, а волосы, когда-то тёмные с проседью, стали совсем белыми. Он постарел на десять лет, сгорбился, ходил медленно, шаркая ногами. Еду он больше ни у кого не просил. Только иногда, раз в неделю, подходил к калитке Ксении и Анатолия и тихо стучал. Ксения выносила ему горячий суп или кашу, он брал миску трясущимися руками, садился прямо на землю, не спеша, словно через силу, ел, а потом долго смотрел в одну точку, горестно тряся головой. И уходил, не сказав ни слова.
Егор и Матвей тоже подкармливали несчастного юродивого, если встречали где-то на дороге. Несколько раз зимой они находили его в сугробах – замёрзшего, почти без сознания. Отвозили в приходской приют, где его отпаивали горячим чаем и лечили. Но Саушка не задерживался там. Он уходил, как только мог встать на ноги, чтобы снова и снова искать брата.
И вот по весне, когда начал сходить снег, Саушка забрёл в овраг неподалёку от хутора Петровского. Земля там была ещё совсем сырой, глинистой, с остатками слежавшегося, почерневшего снега. Шумное вороньё, беспокоя Саушку, с криками кружило над оврагом, и он, размахивая руками, начал прогонять их, но вдруг увидел растерзанную кучу тряпья, заскорузлого, слипшегося от грязи.
Он замер. Постоял. Подошёл ближе. Опустился на колени. Пальцы, трясущиеся, с обломанными ногтями, потянулись к разорванной в клочья, полусгнившей одежде. Он узнал то, что было когда-то свитером Алексея. И его размокшие, развалившиеся ботинки.
– Иё-ошка... – выдохнул он. Голос его сорвался. – Иё-ошка!!!
Саушка схватил истлевшую ткань, прижал её к груди. Кричал долго, до хрипоты. Кричал так, что вороньё разлетелось от оврага в разные стороны, оставив безумца наедине с его горем. Саушка упал лицом на сырую землю и начал биться об неё лбом, царапая пальцами глину и комкая в руках то, что осталось от его брата.
– Иё-ошка... Иё-ошка... – повторял он, захлёбываясь слезами. – Иё-ошка-а-а-а!!!
Первыми его нашли Егор, Матвей и Тимофей. Они направлялись на обход, когда услышали душераздирающие крики, и побежали на помощь, сразу узнав голос юродивого.
Увидев Саушку, стоящего на коленях перед кучей гнилого тряпья, они поняли всё. Егор подошёл ближе, наклонился и внимательно осмотрел одежду – ту самую, в которой был Алексей в последний раз, когда они видели его живым. Он переглянулся с Матвеем и Тимофеем.
– Надо вызывать дежурную группу, – понял его взгляд Тимофей и потянулся за рацией.
***
Вскоре в овраге появились люди в форме, взяли образцы тканей и обломки костей, чтобы экспертиза подтвердила, кому принадлежат останки. А остальное, решили мужчины, нужно закопать. По-человечески. Саушка мешал им работать – он бился, кричал, хватал их за руки, пытался оттащить от кучи, собирал её, прижимал к груди. Ему что-то говорили, успокаивали, но он не слышал и не понимал их. Они вырыли глубокую яму, аккуратно собрали всё, что осталось от Алексея, сбросили туда и закопали, соорудив над землёй небольшой холмик.
– Поехали, Саушка, – сказал Егор, беря его за плечо. – Мы отвезём тебя в приют.
Но Саушка одёрнул руку, отбежал на несколько шагов и замер, глядя на них исподлобья. Его глаза были полны слёз и боли. Он мотнул головой, прижал ладони к щекам и сел прямо на землю.
А когда они отошли, вернулся к могилке Алексея и упал на неё лицом вниз.
– Иё-ошка... – зарыдал он, то царапая землю, то ударяя себя в грудь. – Иё-ошка... Саушка…
Никто так и не смог увести его. Ни в тот день, ни на следующий. Саушка отказывался есть и пить, и только страшно кричал, если люди пытались побеспокоить его. И лишь на третьи сутки, когда Егор пришёл, чтобы снова попытаться увести его, он понял, что слишком поздно.
Саушка лежал, распластавшись на холмике, словно обнимая его. Пальцы его судорожно вцепились в мокрую землю, а глаза смотрели на присевшего перед ним Егора пустым, остановившимся взглядом.
***
Саушку похоронили на приходском кладбище, рядом с церковью. Над могилой поставили простой деревянный крест. И вскоре люди заметили, что на эту могилу кто-то стал приносить цветы. И свечи. К Саушке, юродивому, который всю жизнь искал и ждал своего брата, стали приходить с просьбами – помочь молить Бога при их скорбях. Кто-то просил за больного ребёнка или близкого, кто-то – о возвращении мужа, кто-то – просто о покое в душе.
Экспертиза, проведённая в городе, подтвердила, что найденные останки принадлежат Алексею.
Весенняя вода сделала своё дело. Вешние ручьи размыли холмик в овраге, сровняли его с землёй, и скоро никто уже не мог найти то место. Только овраг с тех пор стали называть Алексеевым. А бабы из Ольховки и Ольшанки, направляясь мимо за грибами и ягодами, суеверно крестились и прибавляли шаг.
***
Вечер опускался на город медленно, окрашивая небо в грязно-розовые тона. Вячеслав ехал домой с работы, равнодушно глядя перед собой. Мысли его были где-то далеко, и он почти не замечал мелькающих за окном фонарей и витрин. Но когда остановился на светофоре у бара «Карибы», его взгляд невольно выцепил из толпы знакомое лицо.
Бар, подсвеченный неоновой вывеской, располагался на углу, и с двух сторон от него, как всегда, толпились девицы лёгкого поведения. Они курили, смеялись, одёргивали короткие юбки, провожая призывными взглядами проезжающие машины. И вот среди этих девиц Вячеслав узнал свою Алину.
Она стояла чуть поодаль от остальных, в короткой кожаной куртке и узких джинсах. Волосы её, когда-то ухоженные и блестящие, теперь тускло свисали вдоль лица. Она выглядела постаревшей, осунувшейся, но он узнал бы её из тысячи. Вячеслав невольно притормозил, опустил стекло. Сердце его ёкнуло – он хотел окликнуть её, спросить, как она...
Но в этот момент возле неё остановилась другая машина – старенький тёмный седан. Она наклонилась к окну, что-то сказала водителю, усмехнулась и, бросив равнодушный, скользящий взгляд на Вячеслава, открыла дверь и села внутрь. Она узнала его. Он видел это по её глазам. Но в них не было ни удивления, ни радости, ни злости – только холодная, пустая отстранённость. Машина тронулась с места и скрылась за поворотом.
Вячеслав постоял ещё минуту, глядя вслед исчезнувшему автомобилю, потом выдохнул и нажал на педаль газа. Он поехал в сетевой магазин, где его жена, Эвелина, работала кассиром. Ему нужно было забрать её, как обычно, после смены.
Магазин уже закрывался. В торговом зале уборщицы наводили порядок, кассиры пересчитывали выручку. Вячеслав вошёл и увидел Эвелину – она сидела за кассой, устало глядя перед собой. Рядом с ней стоял пакет с продуктами – как обычно, то, что она купила домой со скидкой.
– Я спрашиваю, вы пакет брать будете? – услышав недовольный голос жены, Вячеслав понял, что она опять не в духе.
Он дождался её в машине, и Эвелина, едва заняв своё место, сразу начала высказывать ему свои претензии, которые, конечно же, касались его матери, которая теперь жила с ними.
– Твоя мать меня достала. А сегодня ещё и припёрлась в магазин! Зачем ты вообще притащил её к нам? Она вечно ноет, пилит меня за каждую мелочь. То я не так полы помыла, то суп пересолила. Жить не даёт, дура старая!
Вячеслав молчал, глядя на дорогу. Он знал, что спорить бесполезно.
– Вообще все родители – эгоистичные твари, – продолжила Эвелина, распаляясь всё больше. – Вот мой отец живёт в своё удовольствие, путешествует, деньги тратит на себя. А я за его жалкие подачки должна корячиться в этом магазине с утра до ночи! Нормально это? Только и знает, что звонить и хвастаться, как ему хорошо.
Вячеслав молчал. Он думал о том, что произошло сегодня днём. Он помог Марине, своей бывшей помощнице, устроиться к нему в больницу. Только раньше она работала у него медсестрой, а теперь он устроил её санитаркой. За эту должность она согласилась на то, что произошло в подсобке. А как без благодарности? Всё-таки благодаря ему она будет жить в столице. Она сделала всё хорошо, а потом ушла, а он остался стоять, глядя на грязный пол и чувствуя, как внутри разрастается липкое, противное чувство.
– Ты меня вообще слышишь? – Эвелина толкнула его в плечо. – Или ты опять витаешь в облаках?
– Слышу, – ответил он глухо. – Всё будет хорошо. Я поговорю с матерью.
– Когда ты уже с ней поговоришь? – Эвелина отвернулась к окну. – Ты только обещаешь. А я должна терпеть. Скорей бы она уже сдохла…
Она замолчала. Город за окном мерцал огнями, но Вячеслав ничего не видел. Он смотрел прямо перед собой, и в голове его крутились два лица – Алины, стоящей у бара с пустыми глазами, и Марины, поправляющей халат, прежде чем выйти из подсобки.
***
В психиатрической больнице было тихо. В одноместной палате четвёртого отделения, в маленькой комнате с зарешеченным окном, сидел Сергей Гладышев. Он раскачивался из стороны в сторону, сидя на краю кровати, и тихо бормотал что-то себе под нос. Его взгляд был рассеянным, руки дрожали. Он вздрагивал от каждого звука – его пугали слишком громкие или быстрые шаги в коридоре, хлопанье дверей, голоса, сливающиеся в один невообразимый гул.
Когда дверь открылась, он дёрнулся и вскинул голову. В палату вошла Таисия, его жена. В одной руке она держала поднос, на котором лежали шприцы и ампулы, в другой – телефон, который она прижимала к уху. Она что-то говорила, улыбаясь, и её голос звучал бодро и весело.
– Да, Верочка, пришла проведать своего муженька, – сказала она в трубку, кинув быстрый взгляд на Сергея. – Он у меня молодец. После одного укольчика сможет ублажить сразу трёх женщин подряд. Нет-нет, конечно, всё достаётся мне одной. А после второго успокаивается и спит как ангелочек. Так что у меня всё под контролем.
Сергей сжался, втянул голову в плечи. Он смотрел на шприцы, и в глазах его застыл ужас.
– Нет, – прошептал он.
– Никуда я его выпускать не собираюсь, – продолжала Таисия, не обращая на него внимания. – Так и будет жить у меня под присмотром. Да что ты! Другого мне и не надо. Ага, суд по квартире скоро должен состояться. Я уже заставила Настю съехать оттуда. Она, конечно, упиралась, но я умею работать с людьми. Так что не сомневайся, всё будет хорошо.
Она положила трубку, подошла к кровати и поставила поднос на тумбочку. Сергей смотрел на неё снизу вверх, как побитая собака.
– Я не хочу! Не надо…
– Успокойся, мой дурачок, – ответила она спокойно, набирая лекарство в шприц. – И ложись. Нам нужно сделать укольчик. У меня как раз обеденный перерыв. Ты ведь послушный мальчик, Серёженька?
***
Решение по заповеднику было окончательно утверждено и вступило в силу уже зимой. Бумаги подписали, и новость разлетелась по округе быстрее ветра – бывшие угодья лесничества стали заповедником, а прилегающие к ним территории – природоохранной зоной.
Егор был назначен директором заповедника, Матвей – его первым заместителем. Они сразу взялись за дело: набрали полный штат из проверенных людей, в который вошли все ольховские и ольшанские охотники. Тимофей, не раздумывая, согласился. Вернувшийся из армии сын Натальи, Роман, тоже вписался в коллектив – парень был рослый, плечистый, с твёрдым взглядом и спокойным нравом. Только Анатолий отказался от официальной должности.
– У меня свой бизнес, – сказал он, усмехаясь в усы, когда Егор предложил ему место. – Но в свободное время буду работать в заповеднике как тимуровец. Бесплатно, но с энтузиазмом.
Егор хлопнул его по плечу и засмеялся.
Роман Орлов поселился в снова пустующем доме Дарьи. Теперь он стоял чистый, отремонтированный, с водопроводом, новыми окнами и свежевыкрашенными ставнями. Вместе с Романом туда въехала младшая дочь Тимофея – та самая, что вернулась из города к отцу. Она влюбилась в красивого парня с первого взгляда, и Роман ответил ей взаимностью. Дарья, узнав об этом, подарила им свой дом на свадьбу.
– Живите, – сказала она, вручая ключи. – Пусть здесь всегда вместе с вами живёт счастье.
Молодые стояли на пороге, смущённые и счастливые, и не знали, что сказать.
***
В годовщину смерти Олега Игнатова к нему на могилу приехали Наталья и Анюта. Они прибрались вокруг памятника, поставили свежие цветы, и Наталья, глядя на портрет Олега, беззвучно пошевелила губами, напоминая, что давно простила его.
Они встретили там Валерия. Он пришёл с тростью, опираясь на неё тяжело, но твёрдо. Ногу ему сохранили – врачи в городе сделали всё возможное, – но ходил он теперь только с тростью. Он остановился в нескольких шагах, глядя на них, и Анюта, увидев его, подбежала и обняла.
– Дядя Валера, – сказала она. – Как хорошо, что вы пришли. Вы ещё расскажете мне о папе?
Он погладил её по голове и кивнул. Он часто бывал в гостях в Ольшанке и ходил с Тимофеем и Анатолием только на рыбалку, даже не вспоминая об охоте и прошлой жизни.
***
Ксения и Анатолий снова открыли магазин. Вывеску повесили новую, яркую, полки заставили товаром, и в первый же день к ним выстроилась очередь. Но Ксения работать в магазине пока не могла, и Анатолий взял продавцом Костю.
Андрея, его брата, осудили на двенадцать лет. Но до пересылки в лагерь он не дожил: в СИЗО вспыхнула драка, кто-то пустил в ход заточку, и Андрей истёк кровью на бетонном полу камеры. Костя только покачал головой, узнав о смерти брата. А через несколько месяцев после похорон он неожиданно для всех женился на вдове Андрея Нине. И они зажили одной семьёй – тихо, спокойно, без лишних слов. Соседи поглядывали косо на снова округлившийся живот женщины, но Костя ни на кого не обращал внимания. Он был счастлив, ждал с нетерпением своего первенца, воспитывал племянников, работал в магазине, а по вечерам выносил мать и усаживал её в кресло, чтобы она ещё могла полюбоваться красивыми деревенскими закатами, которых ей осталось уже совсем немного.
***
Однажды, в воскресный день в Ольховской церквушке собралось много народа. Маленький храм, с белыми стенами и позолоченным куполом, едва вмещал всех пришедших. Отец Феодор присланный сюда из монастыря служить при храме, – стоял у купели и держал в руках крест. Сегодня он крестил сразу троих детей.
Первым был Артёмка – старший сын Егора и Дарьи, черноглазый и серьёзный. Вторым – Ванечка, младший, пухленький и улыбчивый. И третьей – Ариша, крошечная дочка Ксении и Анатолия, которая вертелась на руках крестного и тонко пискнула, когда отец Феодор трижды окунул её в купель.
Крестным для Ванечки стал Анатолий. Он стоял рядом с купелью, серьёзный, непривычно торжественный, и держал в одной руке крестника, а в другой – свечу. Матвей крестил Артёмку – он смотрел на мальчика с гордостью, как на собственного сына. А Егор, как это сразу и было решено, крестил маленькую Аришу.
После таинства все вышли на паперть. Солнце светило ярко, и капли воды на листьях берёз сверкали, как алмазы. Дарья склонилась над Софией Карловной, которая сидела в инвалидном кресле, укутанная в тёплый платок. Глаза старушки блестели от слёз.
– Бабушка, – сказала Дарья тихо, взяв её за руку. – Не плачь. Ведь это такое счастье.
София Карловна подняла на неё глаза, полные света, и улыбнулась сквозь слёзы.
– Я от счастья и плачу, девочка моя. От счастья.
***
Над хутором Петровским, у избы, которая уцелела даже после последнего пожара, о чём-то тихо перешёптывались старые липы. Они росли здесь, должно быть, ещё с прошлого века – могучие, раскидистые, усыпанные молодой листвой и пахучими цветами.
Воздух был густым и сладким, пахло мёдом и летом.
София Карловна сидела в своём кресле и вдыхала этот аромат полной грудью. Её сюда привезли Дарья и Егор и теперь стояли, обнявшись, и молчали, глядя на липы. Они не хотели мешать воспоминаниям старушки.
Даша знала, что скоро здесь всё изменится. Егор уже говорил, что хочет построить на этом месте основную административную базу заповедника с полностью оборудованной ветеринарной службой.
С понедельника начиналось строительство, а уже завтра в заповедник должны были поступить новые животные – несколько самок и самцов оленей, лани и лоси. А Тимофей, вернувшись с обхода, рассказывал, что видел у Скалистого гребня медведицу с двумя прошлогодними медвежатами и тремя малышами, которые родились весной.
– Мы все имеем право на любовь, – сказала вдруг София Карловна, поднимая глаза к небу. Голос её был тихим, но твёрдым. – И высшая справедливость в том, что оно даётся нам в жизни только один раз.
Она снова умолкла, и ветер шевельнул седые пряди её волос. Дарья положила голову на плечо Егора и закрыла глаза.
Им не нужно было слов. Они это знали и так.
КОНЕЦ
Спасибо, друзья, за ваши эмоции, переживания и терпение. Книга закончена. Но вы не расстраивайтесь, пришла пора новой увлекательной истории "Полынь - трава горькая".