— Как же я ее ненавижу! — проскрежетала зубами Ирина Михайловна, и в этом звуке послышался сухой хруст костей, будто сама смерть недовольно ворочалась в тени за ее спиной.
— Кого это? — вздрогнула Наталья Дмитриевна, зябко поводя плечами. Воздух на балконе вдруг сделался липким и холодным, несмотря на теплый майский вечер.
— Вон, дефилирует! — Ирина Михайловна ткнула узловатым пальцем в сторону проходящей мимо девушки. Ее ноготь, желтый и острый, походил на коготь старой птицы.
Ирина Михайловна с Натальей Дмитриевной считали себя «бабушками нового поколения». Они презирали посиделки у подъездов, считая это уделом деревенских кликуш. Свои посиделки на первом этаже они именовали «светскими беседами», а вместо сплетен якобы препарировали нравы общества. Но под тонким фарфором чашек и кружевными салфетками бурлила всё та же вечная, черная, как деготь, зависть.
— А она вообще кто? — спросила Наталья Дмитриевна, стараясь не смотреть в глаза подруге — в них сегодня горел какой-то нехороший, лихорадочный блеск.
— Соседушка моя, незабвенная. Светка. Квартира у нее напротив, — ябедничала Ирина Михайловна. — Постоянно перед глазами мелькает, точно бельмо. И ведь какая наглость — всё у нее ладно. Идет, а за ней будто шлейф из солнечных зайчиков.
— Ишь ты, поэтично, — усмехнулась Наталья. — А тебе-то что? Пусть шастает, пока молодая. Старость придет — будет, как и мы, полынью пахнуть да суставами щелкать.
— Да ты пойми! — Ирина Михайловна подалась вперед, и тень от ее головы на стене вытянулась, приняв причудливую, рогатую форму. — Она счастливая! По-настоящему! У нее в квартире даже воздух другой — пахнет свежим хлебом и какими-то цветами, которых в нашем районе отродясь не росло. А муж? Ты посмотри на него! Не пьет, не курит, на руках ее заносит в подъезд. Я ему как-то предложила: «Зайди, милок, тяпнем по пятьдесят за мой юбилей», — так он улыбнулся так светло, что мне аж глаза зарезало. «Вредно, — говорит, — Ирина Михайловна, лучше я вам яблок из сада привезу».
— Хороший мужик, — вздохнула Наталья Дмитриевна. — Редкий зверь в наших краях.
— Вот и именно! — Ирина Михайловна со стуком поставила чашку. — Я смотрю на них, и мне кажется, что они у меня жизнь воруют. Своим смехом, своими покупками… Давеча шкаф зеркальный привезли, так в нем моё окно отразилось — темное, серое. Укор это мне! За то, что я своего покойника всю жизнь из вытрезвителей таскала. Почему ей — всё, а мне — пустота?
Наталья Дмитриевна долго молчала, помешивая варенье, которое вдруг стало казаться густым и темным, как запекшаяся кровь.
— Чем так разоряться да желчью исходить, извела бы их давно и жила б спокойно, — тихо, почти шепотом произнесла она. — Ты же знаешь, я в этих делах толк знаю. Род мой не из простых был.
Ирина Михайловна замерла. В наступившей тишине было слышно, как где-то в глубине квартиры капает кран — мерно, будто отсчитывая чьи-то последние секунды.
— Научи, Наташенька. Сил нет терпеть этот их свет.
— Не велика наука, но тяжела плата, — Наталья посмотрела подруге прямо в зрачки. — Сходи на старое кладбище, где ограды ржавые да трава в пояс. Найди могилу заброшенную, безродную, чтоб имя на кресте едва читалось. Возьми землицы горсть с того места, где у покойника сердце было. Но помни: земля эта — живая. Она не прощает небрежности. Принесешь, под коврик ей посыпь крест-накрест и шепни: «Свое забираю, твое в землю вгоняю». Коль не помрут, так счастье их в прах рассыплется.
Спустя три недели Наталья Дмитриевна летела к подруге, забыв про одышку. Голос Ирины в трубке был похож на шелест сухой листвы по могильной плите. Она говорила, что видит тени в углах и что плоть ее отделяется от костей.
Открыв дверь своим ключом, Наталья вбежала в прихожую и тут же зажала нос. В квартире стоял тяжелый, сладковатый запах затхлости и сырой земли, какой бывает в свежевырытой яме.
— Ира! Ты где?
На диване, укрытая тремя одеялами, лежала тень прежней Ирины Михайловны. Лицо ее приобрело землистый оттенок, а под глазами залегли иссиня-черные провалы.
— Ой, худо мне, Наташенька… — простонала она. — Ноги будто свинцом налились, не слушаются. А по ночам… по ночам в дверь с той стороны скребутся. Тихо так, вкрадчиво. Будто просят впустить то, что я с собой принесла.
Наталья Дмитриевна нахмурилась. Она подошла к окну, задернула шторы и зажгла обычную восковую свечу. Пламя сразу вытянулось вверх и затрещало, разбрасывая черные искры.
— Ты мне вот что скажи, — сурово начала Наталья. — Землю-то подкинула?
— Аккурат на второй день… Всё сделала, как ты велела. И коврик ихний заговорила, и под порог насыпала.
— А Светка что?
— Ох, девка эта… — Ирина Михайловна зашлась в сухом кашле. — Она будто почуяла. В тот же вечер вышла с веником, всё вымела подчистую. Еще и святой водой, видать, брызнула — я в глазок видела, как она крестилась. А землю ту… она ее не просто выкинула, она ее в палисадник, под рябину определила.
Наталья Дмитриевна резко обернулась.
— Под рябину? Рябина — дерево сильное, она зло назад гонит. Но погоди… Если она всё вымела, почему у тебя в квартире дух покойницкий стоит?
Она прошла в прихожую, присмотрелась к линолеуму при тусклом свете лампочки и вдруг замерла. Возле вешалки, в щелях между плинтусом и полом, чернели тонкие струйки жирного, перегнойного грунта.
— Ира… — голос Натальи дрогнул. — Что это у тебя здесь?
— Да это… — Ирина Михайловна попыталась приподняться на локтях. — Когда я из узелка землю-то доставала, руки затряслись. Горсть просыпала прямо на ковер в прихожей. Думала, потом уберу, не до того было — сердце зашлось, страх напал… Так и оставила. А на утро смотрю — а земли-то и нет. Думала, в ворс ушла.
Наталья Дмитриевна отшатнулась от кровати, будто на ней лежала зачумленная.
— Безумная! Ты принесла в дом Смерть и оставила ее ночевать! Кладбищенская земля — это не просто грязь, это магнит для тех, кто ищет тепла. Ты ее не убрала, ты ее пригласила! Она в ковер впиталась, в стены вошла. Ты теперь для того покойника, чью могилу ты разворошила, — маяк.
— Помоги… — взмолилась Ирина Михайловна, протягивая дрожащие руки. — Я ведь просто хотела, чтоб они не смеялись так громко! Чтоб он ее не обнимал…
— Палка о двух концах, Ира, — Наталья Дмитриевна попятилась к выходу. — Ты хотела забрать чужое счастье, но вместо этого отдала свою жизнь. Кладбище не торгуется, оно только берет. Считай, ты сама себя похоронила, только крышку закрыть забыла.
— Куда ты? Не оставляй меня! — закричала старуха, но голос ее сорвался на хрип.
— В церковь иди, если доползешь, — бросила Наталья уже из дверного проема. — И кайся. Не за землю, а за то, что в сердце носила. Может, и отпустит Хозяин Кладбища твою душу на покаяние. А если нет…
Наталья Дмитриевна взглянула на пустую рамку зеркала в прихожей. Там, в глубокой темноте, ей на мгновение показалось, что за спиной Ирины Михайловны стоит кто-то высокий, серый, с лицом, затянутым полупрозрачной кожей, и терпеливо ждет, когда погаснет последняя свеча.
— …то место, что ты рядом с мужем на погосте присмотрела, очень скоро дождется хозяйку.
Дверь захлопнулась. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом — это кладбищенская земля, невидимая глазу, медленно просачивалась из углов, заполняя собой пространство, где когда-то жила надежда. А за стеной, в квартире напротив, звонко рассмеялась Светка, и этот смех, чистый и живой, ударил по ушам Ирины Михайловны, как погребальный колокол.