Секретарша заглянула в кабинет и как-то странно сморщила нос, будто в приемной пахло не её любимым кофе, а мокрой шерстью.
– Анна Викторовна, там… пришли. По поводу шестого «Б». Говорят, вы лично просили зайти.
Я отложила ручку и посмотрела в окно. Сентябрь выдался промозглый, по стеклу ползли косые струи. Я никого не просила заходить. В шестом «Б» у нас числился один хулиганистый мальчишка, Захаров, но его мать я знала в лицо. А тут…
– Пусть войдут, – сказала я, нацепив стандартную директорскую полуулыбку. Ту самую, от которой у практикантов дрожат коленки, а родители начинают путаться в отчествах.
Дверь открылась. И я перестала слышать дождь.
Первым вошел мальчик. Худой, стриженый ёжиком, с тяжелым ранцем, который перевешивал его назад. А за ним – он.
Егор.
Он… постарел, конечно. Не так чтобы сильно. Под глазами залегли серые тени, волосы стали реже, а куртка на плечах сидела мешковато – будто с чужого плеча, хотя видно было, что дорогая. Но главное – запах. Сладковатый, затхлый. Застарелый пот, нафталин и всё тот же дешёвый табак. Такой букет плывёт от вещей, которые слишком долго пролежали в шкафу в ожидании хозяина. Такой запах не забудешь, даже если очень захочешь.
Я почувствовала, как холод скользнул откуда-то из живота вверх, к горлу. Забавно. Не думала, что тело помнит такое спустя столько лет.
Он меня не сразу узнал. Да и немудрено – я была в строгом сером костюме, с пучком на затылке и в очках, которые носила теперь постоянно, а не только когда читала. В семнадцать-то я была рыхлой девчонкой с вечно растрепанной косой. Это он мне тогда сказал: «Ты бы хоть причесалась, позорище».
А потом добавил, глядя куда-то мимо моего плеча, на старый школьный забор, облупленный и серый:
– Знаешь, Ань, давай заканчивать. Ты глупая. Ты ЕГЭ своё завалишь, а я поступлю. Мне в Питер. Мне некогда с тобой возиться. Всё, давай. Не названивай.
И ушел. Шнурок на его правом кроссовке волочился по асфальту. Я запомнила этот шнурок. И запах табака. И тот факт, что он даже не обернулся.
Я тогда, кстати, ЕГЭ сдала. На отлично. И поступила. И ещё одно образование получила. А потом второе. И вот теперь сижу в этом самом кабинете.
– Добрый день, – голос Егора стал ниже, грубее. Он всё ещё мялся у порога, подталкивая сына вперед. – Мы к вам. По поводу перевода. Понимаете, ситуация такая…
Он поднял глаза. И запнулся.
Смотрел на меня. Секунду. Две. Три. Я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих ручку рюкзака. Как дернулся кадык. Он моргнул раз, другой. А потом на лице, как на старом проявителе, проступило узнавание. Не просто «где-то я вас видел». А такое… вязкое, тянущее. Стыдное.
– Аня? – тихо спросил он. И от этого «Аня» меня передернуло. Сколько лет я не слышала, чтобы меня так называли? Для всех я давно уже Анна Викторовна. Или просто – «директор».
– Анна Викторовна, – поправила я спокойно, даже голос не дрогнул. Почти не дрогнул. – Присаживайтесь. Я вас слушаю.
Он продолжал стоять. Мальчик – его звали Глеб, я уже видела личное дело – поднял на меня глаза. Хороший мальчик. Въедливый, как потом выяснилось математик.
– Мы… переехали, – слова давались Егору с трудом, он будто жевал каждое. – С женой… разошлись. Вот, сына к бабушке поближе перевожу.
– Я поняла, – я смотрела в монитор, постукивая по клавиатуре. Делала вид, что сверяюсь с какими-то таблицами. На самом деле там была открыта пустая страница. – Успеваемость у Глеба хорошая. По физике твердая четверка. В шестой «Б» возьмём. Не вопрос.
Он выдохнул. Я услышала этот выдох.
– Спасибо, – сказал он. – Я… Ань… Анна Викторовна…
– Если это всё, – перебила я, глядя ему прямо в переносицу, – то не смею задерживать. Классный руководитель – Маргарита Семёновна, третий этаж, кабинет двадцать два. Всего доброго.
И я отвернулась к окну. Снова этот дождь. От него сегодня, видимо, никакого спасения.
Он постоял еще немного. Я слышала, как скрипнула его обувь. Как он нервно сглотнул. А потом он тихо сказал, почти шёпотом, обращаясь к мальчику:
– Пойдем, сынок.
Дверь закрылась.
Я осталась одна в кабинете. За окном моросил дождь. Я смотрела на мокрую ветку липы за стеклом и вспоминала дурацкий шнурок на его кроссовке. Как он волочился по серому асфальту, собирая мелкую пыль.
Надо было бы почувствовать триумф, наверное. Или злорадство. Или… хоть что-нибудь. Но я сидела и смотрела на дождь. И думала только об одном: его сын совсем не виноват в том, что его отец – трус. И что я сделаю всё, чтобы мальчику в моей школе было хорошо.
А Егор… что Егор. Он тогда испугался. И сейчас испугался. И будет бояться всю жизнь. Это его ноша. Мне она больше не по размеру.
Я поправила очки и снова взялась за ручку. В приемной опять заваривали кофе. Пахло горьким и немного гарью. Жизнь продолжалась. И была она, в общем-то, прекрасна.
Это художественный рассказ. Все персонажи и события вымышлены, любые совпадения случайны.