Это произошло полгода назад, но ощущение холода на запястье до сих пор преследует меня по ночам. Раньше мои сны были серыми и плоскими — обычный шум подсознания, не заслуживающий внимания. Но тот сон... он не просто приснился. Он ворвался в мою реальность.
Все началось в сумерках. Небо было странного, багрово-сизого цвета, какой бывает перед сильной грозой, но в воздухе царила мертвая, звенящая тишина. Ни шороха травы, ни крика птицы. Я стояла посреди бескрайнего поля, заросшего высокой, сухой ковылью.
Рядом со мной стояла девушка. Ее внешность была яркой, южной: густые черные волосы, глубокие, как колодцы, глаза и оливковая кожа. На ней было обтягивающее черное платье из странной ткани, которая словно поглощала свет. Я чувствовала, что мы знакомы вечность, хотя в реальности никогда ее не встречала. Чуть поодаль стояли другие люди — мужчины в помятых костюмах, женщины в темных одеждах. Они стояли неподвижно, как изваяния, глядя в одну точку.
— Хочешь, я покажу тебе, как мы умирали? — спросила она.
Ее голос не звучал. Он просто возник внутри моей головы, вибрируя под черепом. В обычном состоянии я бы закричала и бросилась прочь, но во сне меня окутало странное оцепенение, похожее на транс.
— Покажи, — тихо ответила я.
Она взяла меня за руку. Ее ладонь была ледяной и влажной, как будто она только что вышла из-под затяжного дождя. В тот же миг пространство вокруг нас деформировалось, пошло рябью. Поле исчезло, и мы оказались на обочине пыльной дороги.
Здесь время текло иначе. Одежда людей преобразилась: на них были добротные, чистые вещи. Я насчитала шестерых: двое мужчин, три женщины и маленькая девочка лет пяти, которая испуганно прижималась к отцу. Атмосфера была пропитана предчувствием неизбежного.
Из тумана вынырнул автомобиль — старинный, но выглядевший абсолютно новым, с лакированными крыльями, блестевшими в лунном свете. Из машины вышел человек в военной форме. Его лицо было скрыто тенью фуражки, но я чувствовала исходящую от него ауру безумия и ярости. Он медленно достал из-за спины автомат.
— Смотри внимательно, — прошептала девушка.
Раздались выстрелы, но они звучали глухо, словно через слой ваты. Люди падали на колени, их чистая одежда мгновенно пропитывалась кровью и грязью, но — и это было самое жуткое — они тут же вставали, чтобы снова принять пулю. Этот кошмарный цикл повторялся несколько раз, пока их наряды не превратились в те самые черные, истлевшие лохмотья.
— Так погибла моя семья, — произнесла она, указывая на одну из женщин. — Моя сестра была беременна. О ее нерожденном ребенке никто не узнал. Никто не вписал его в историю.
Я проснулась в холодном поту. В комнате было темно, но мне казалось, что в углах до сих пор клубится тот самый сизый туман. Чувство долга жгло грудь — я должна была найти их.
По совету мамы я погрузилась в архивы Интернета. Проблема была в деталях: в моем сне всё выглядело как хроника XIX века — длинные платья со шлейфами, старинные фасоны военной формы. Однако через сутки поисков я наткнулась на статью, которая заставила мое сердце пропустить удар.
Там описывалась трагедия семьи Аветисян в Гюмри. Год — 2015-й. Семь человек. Расстреляны солдатом-дезертиром. несоответствие дат со сном сбивало с толку, пока я не поняла: время на том свете нелинейно. Мой мозг облек их горе в образы, которые казались ему более величественными и трагичными, придав им черты старой драмы.
Я нашла их фотографии. Мое дыхание перехватило — с экрана на меня смотрела та самая девушка из сна. Те же глаза, те же черты лица. Рядом была маленькая девочка, та самая, что во сне до боли в пальцах сжимала край пиджака.
Самое мистическое заключалось в другом: в официальных отчетах не было ни слова о беременности сестры. Это была тайная деталь, которую знала только семья... и теперь я.
Я отправилась в храм. Поставила семь свечей, заказала поминальную службу. Когда священник читал молитву, пламя свечей внезапно вытянулось вверх и замерло, хотя в церкви не было ни малейшего сквозняка. Я шептала их имена, прося покоя для тех, кто застрял в бесконечном повторении своей гибели.
В ту же ночь сон повторился. Но поле больше не было серым. Оно цвело тысячами ромашек, залитое теплым, золотистым светом. Девушка стояла в центре, на ней было ослепительно белое платье. Она больше не касалась меня холодной рукой. Она просто улыбалась и махала мне рукой на прощание.
За ее спиной, на расстеленном ковре, сидела ее семья. Они пили чай из красивых пиал, смеялись, и маленькая девочка ловила солнечных зайчиков ладонями. Это была картина абсолютного счастья.
Меня разбудила мама. Она трясла меня за плечо, ее лицо было бледным.
— Дочка, ты так кричала и плакала во сне... Звала кого-то, просила прощения.
С тех пор они мне не снились. Я верю, что тот нерожденный ребенок и его семья наконец нашли дорогу домой. Иногда, проходя мимо того храма, я чувствую едва уловимый аромат ромашек — даже зимой. Это их способ сказать, что у них всё хорошо.