Кристина сняла очки и положила их на стол. Перед ней лежал альбом с выцветшими фотографиями, которые она не открывала лет пятнадцать.
Она не собиралась его доставать. Просто искала документы на квартиру в старом шкафу, и альбом выпал сам, раскрывшись на странице, где ей двадцать шесть. Тонкая, с короткой стрижкой, в платье с васильками. Глаза горят.
«Кто эта женщина?» - подумала Кристина, даже не узнав себя.
В двадцать шесть она мечтала о Париже. Не о том Париже, куда летают на выходные с бокалом шампанского. А о том, что с мольбертом, с запахом масляных красок, с кривыми улочками Монмартра. Кристина рисовала. Хорошо рисовала, по словам преподавательницы в художественной студии. Та говорила: «У тебя рука чувствует цвет».
Но Роман считал иначе. Муж - инженер, человек конкретный. Когда Кристина заикнулась о курсах живописи в Москве, он посмотрел на неё так, будто она предложила продать квартиру и уехать в цирк.
- Кристин, ну какие курсы? Лёшке два года. Кто с ним будет?
И она согласилась. Потому что Лёшке действительно было два года, потому что денег не хватало, потому что Роман уставал на заводе, потому что... Причины множились, как тараканы в старом доме. Убьёшь одну, появляются три новые.
Мольберт убрали на балкон. Потом балкон застеклили. Потом мольберт отдали соседке.
В тридцать пять Кристина мечтала о другом. Париж отступил, выцвел, как те фотографии. Теперь она хотела открыть маленькую кондитерскую. Пекла она божественно, и все это знали. Её медовик заказывали на свадьбы. За эклерами приезжали с другого конца города.
Она даже составила план. Тетрадка в клетку, аккуратный почерк: аренда, оборудование, издержки за первый месяц. Всё посчитала.
Роман тетрадку прочитал. Молча положил обратно на полку.
- Ты же понимаешь, что это несерьёзно, - сказал он вечером, не отрываясь от телевизора. - Кто тебе даст кредит? Мы только машину выплатили.
Кристина понимала. Она всегда понимала. В этом была её беда: она слишком хорошо понимала чужие аргументы и слишком плохо защищала свои.
Тетрадка осталась на полке. Через год Кристина нашла её за банками с вареньем. Выбросила.
А в сорок три она мечтала просто уехать. Куда угодно. На море, в деревню, в другой город. Лёшка вырос и жил отдельно. Дочь Катя заканчивала школу. Роман по вечерам молчал, уткнувшись в телефон, и между ними лежала тишина, тяжёлая, как старое одеяло.
Кристина тогда впервые подумала: а что, если уйти? Не от Романа. От себя. От той Кристины, которая всё время кивала и соглашалась.
Но Катя поступила в институт. Нужны были деньги на общежитие, учебники, зимнюю куртку. И Кристина снова осталась. Потому что «сейчас не время».
Сейчас не время. Эти три слова преследовали её, как тень. Они были удобными и надёжными, эти слова. За ними можно было спрятаться от любого решения.
Роман ушёл, когда Кристине исполнилось пятьдесят два. Не к другой женщине, не из-за ссоры. Просто ушёл. Сказал: «Мне нужно пожить одному». Собрал чемодан и переехал к матери в соседний район.
Кристина стояла в прихожей и смотрела на крючок, где раньше висела его куртка. Крючок остался пустым. И она почувствовала. Она почувствовала растерянность, как человек, который тридцать лет шёл по дороге и вдруг обнаружил, что дорога кончилась.
Ты знаешь это ощущение? Когда вокруг тихо, и ты уже свободна, и можно делать всё, что хочешь. А ты стоишь и не можешь сдвинуться с места, потому что забыла, чего хотела.
Первые месяцы Кристина жила по инерции. Вставала в шесть, готовила завтрак на двоих, потом вспоминала, что завтракать некому. Пила чай одна. Мыла две чашки по привычке.
Катя звонила раз в неделю. Лёшка реже. Оба говорили одно и то же: «Мам, тебе надо чем-то заняться».
А чем? Ей пятьдесят два. Париж, кондитерская, море, краски, всё это осталось в прошлом, как те фотографии. Мечты, которые она откладывала на потом, просто высохли.
И Кристина решила что, мечтать больше незачем. Прошло это самое время.
Но в апреле случилось кое-что странное.
Она шла мимо Дома культуры, того самого, где когда-то занималась в студии. Здание перекрасили, повесили новую вывеску. У входа стоял мольберт с объявлением: «Набор в группу живописи для взрослых. Возраст не ограничен».
Кристина остановилась. Прочитала. Пошла дальше.
Дома налила чай, села у окна. И вдруг заплакала. Слёзы шли горячие и мутные, и она не вытирала их, потому что некого было стесняться.
Она плакала о Париже. О медовике. О тетрадке в клетку. О мольберте, который отдали соседке. О каждом «сейчас не время», которое отрезало от неё кусочек будущего.
А потом встала, умылась и снова пошла к Дому культуры.
Преподавательница оказалась молодой, лет тридцати. Галина сидела среди женщин своего возраста. Пять человек, все начинающие. Ей выдали кисть, палитру и маленький холст.
- Рисуйте что хотите, - сказала преподавательница.
Галина долго смотрела на белую поверхность. Потом окунула кисть в синюю краску.
Она рисовала море. Не то, которое видела на открытках. Своё. Которое двадцать лет снилось, но до которого она так и не доехала.
Когда через два часа она посмотрела на холст, руки дрожали. Море вышло корявым, волны заваливались набок, небо было слишком тёмным. Но это было её небо.
- Хорошо, - сказала преподавательница, глядя через плечо. - У вас рука чувствует цвет.
Кристина вздрогнула. Те же слова. Двадцать шесть лет назад она слышала их от другой женщины, в этом же здании.
Она не поехала в Париж. Не открыла кондитерскую. Не уехала к морю.
Но каждый вторник и четверг Кристина ходила на занятия. Рисовала кривые натюрморты, неровные пейзажи и смешные портреты. Через полгода повесила свою первую работу в рамку. Ту самую, с морем.
Не все мечты сбываются так, как мы их загадывали. Некоторые высыхают, и кажется, что поливать уже нечего. Но иногда из сухого корня пробивается что-то новое. Не то, о чём мечтала. Другое. Но настоящее.
Кристина это поняла в пятьдесят два года, стоя с кистью в руке перед корявым морем на маленьком холсте. И знаешь что? Для этого понимания тридцать лет, может, и не были напрасными.