Просеку под новую ЛЭП рубили в августе, от подстанции на запад, через ельник, в сторону реки. Бригада была своя, северная, четыре человека и трелёвочник. Работали по нитке, которую прошёл изыскатель: колышки с красными лентами, между ними — всё под ноль рубили, полоса в тридцать метров шириной. Что в полосе, то и валят. Так заведено, и иначе линию не построить.
Стояла сушь, редкая для Пинежья. Комар к августу спал, работалось легко. Лес был старый, тёмный, мох по колено, под ним — валежник в три наката, ноги вязнут. Пахло смолой и прелью. Бригада растягивалась по нитке: Николай с пилой впереди, за ним двое на сучкорубке и раскряжёвке, трелёвочник таскал хлысты к дороге. К обеду проходили метров двести, к вечеру — сколько выйдет.
Николай шёл первым с пилой. Ему было сорок шесть, он валил лес с армии и просеки бил не первый год — на Пинежье, под Карпогорами, на Мезени. Дерево он чувствовал, знал, куда положить, чтобы легло чисто и не зажало шину. Работал быстро, бригада за ним не поспевала.
К полудню вышли на старую вырубку, заросшую молодняком, а за ней, прямо по нитке, стоял крест.
Крест был высокий, в два человеческих роста, тёмный от времени, рубленный из толстого бруса. Поперечины с резьбой, на верхушке — двускатная кровелька-домик, чтобы не мокло. На перекладинах висели полотенца, много, в несколько слоёв, выцветшие до серого, истлевшие по краям. Были и платки, и куски ткани с нашитыми из лоскутов крестиками. Всё это висело тут давно, мокло под дождём и снегом, обвисало.
Бригада остановилась. Крест стоял ровно на линии. По нитке его надо было валить.
— Это обетный, — сказал Семёныч, старший из вальщиков, местный, из деревни в полутора верстах. — Не наши ставили, давний. Тут раньше тропа шла на дальние пожни, люди ходили, кланялись. Полотенца, вишь, носили. Это место заветное, Коля. Его не трогают.
— Он на нитке, — сказал Николай. — Полоса тридцать метров. Изыскатель его не объехал, значит, валить надо.
— Изыскатель его, может, и не видел, — сказал Семёныч. — Тут другое. Я тебе говорю как есть: нельзя его валить. Грех.
— Обойти я не могу, — сказал Николай. — Полоса прямая. Сдвину — переделывать всю нитку, а сроки горят. Начальству что скажу: крестик пожалел?
Семёныч помолчал.
— Тогда хоть пилу к нему не подноси, — сказал он наконец. — Сними полотенца сперва, по-людски, сложи, не топчи. Повинись вслух. Скажи: не со зла, по работе. И крест не на дрова руби, а свали целиком, отнеси в сторону, поставь снова, где не мешает. Так хоть полбеды.
— Делать мне больше нечего, — сказал Николай.
Он не был злым человеком и в приметы не то чтобы не верил — он про них просто не думал, как не думают о погоде, когда ты в помещении. Крест был препятствием на линии, и он убрал препятствие. Полотенца снимать не стал, чтобы не возиться: они и так истлели, посыпались бы. Он подвёл пилу под нижний венец, там, где брус ушёл в землю, и пустил полотно.
Пила взяла брус легко, а потом, на середине реза, цепь лопнула. Такого с Николаем не случалось давно. Он поставил новую, продолжил. Крест держался крепче, чем должно бы держаться трухлявое снаружи дерево, — внутри брус был как камень. Полотно грелось, дымило, шло туго, будто резал не дерево, а мёрзлый комель. Свалил он его только с третьего захода, и крест, падая, развернулся не туда, куда Николай рассчитал, и зацепил его по плечу поперечиной. Не сильно. Синяк остался.
Семёныч в это время стоял в стороне и не подходил. Двое молодых тоже отошли к трелёвочнику, делали вид, что заняты. Никто Николаю не помогал валить крест, хотя по работе должны были. Он этого тогда не заметил, заметил после.
Полотенца легли в траву, в грязь, серым ворохом. Николай оттащил крест в сторону, на старую вырубку, бросил у пней, не ставя, и пошёл дальше по нитке. Семёныч поднял с земли одно полотенце, отряхнул, повесил на сук молодой ёлки. Больше ничего не сказал.
К концу дня вышли к ручью, встали на ночёвку. Сидели у костра, грели тушёнку. Семёныч был молчалив, ел и смотрел в огонь.
К вечеру у Николая разболелось плечо — то, по которому пришлась поперечина. Думали, ушиб. К ночи плечо распухло, рука не поднималась. Наутро он не смог держать пилу. Фельдшер в деревне посмотрел, сказал — может, надорвал, может, продуло, вези в район. Повезли в Карпогоры, оттуда в Архангельск. В больнице плечо смотрели долго, делали снимки, разводили руками: кость цела, а рука не работает и болит так, что человек белеет. Положили, кололи, выписали через три недели не меньше.
Бригада тем временем просеку добила без него. Линию поставили в срок.
Николай домой, в свой посёлок под Архангельском, вернулся в сентябре, с рукой на перевязи. Не работал. Ходил по врачам. Один частный доктор, посмотрев все бумаги, сказал честно: по снимкам у вас всё в порядке, а почему не работает рука — я не знаю, и никто вам не скажет. Такое бывает.
В октябре жена уговорила его съездить назад, на ту просеку. Не лечиться — а так. Она была не местная, городская, но за зиму наслушалась от деревенских и решила по-своему. Поехали вдвоём, на попутке до деревни, дальше пешком.
Крест лежал там, где Николай его бросил, у пней. Полотенце, что повесил Семёныч, истлело и упало. Николай здоровой рукой поднял крест — тяжёлый, не поднять одному, помогала жена, — и они кое-как поставили его стоймя, привалив к двум пням, чтобы держался. Жена достала из сумки новое полотенце, белое, купленное в райцентре, повесила на поперечину. Николай постоял и сказал, что не со зла, по работе. Сказал, что просит прощения.
Место за полгода затянуло иван-чаем и молодым березняком. Новую линию было видно отсюда — провода уходили на запад, к реке, ровной просекой, и пели тихо на ветру. Там, где раньше стоял крест, на самой нитке, теперь была просто трава. Николай нашёл это место, потрогал здоровой рукой. Ничего там не было — ни ямы, ни холмика.
Рука после этого не отпустила. Не стало хуже, но и лучше не стало. Он так и не смог больше валить лес, перещёл на должность сторожа при гараже, сидел в будке, здоровой рукой собак сторожевых гладил.
Семёныч, когда его спрашивали, отвечал коротко. Говорил: предупреждал. Говорил: крест-то поставили назад, да поздно, и не на том месте.
А крест на просеке так и стоит, привалённый к пням, чуть в стороне от линии. Полотенце на нём было белое, потом стало серое, теперь его меняют редкие прохожие на новое.
