Галина приехала в четверг, хотя её ждали в субботу. Два дня разницы. Она считала, что это не имеет значения.
Чемодан встал в прихожей, у самой стены, впритык к обувнице. Коричневый, потёртый на углах, с биркой от поезда Саратов — Москва. Галина сняла ботинки, поставила их ровно, носками к двери, и прошла на кухню.
Кухня была маленькая. Девять метров, если верить плану, который сын присылал, когда они с Региной покупали эту квартиру. Галина тогда ещё подумала: девять метров на троих, а скоро и на четверых. Но вслух ничего не сказала.
Регина стояла у плиты. В руке деревянная лопатка, на сковороде что-то шипело. Она обернулась, и Галина увидела, как у невестки дёрнулась бровь. Левая. Едва заметно.
- Галина Петровна. Вы же в субботу должны были.
- Поезд был, я и взяла билет. Чего два дня сидеть?
Регина повернулась обратно к плите. Лопатка стукнула о край сковороды.
- Лёша на работе до семи.
- Я знаю, когда мой сын работает.
Между ними повисло молчание. Сковорода шипела. Из детской доносился мерный гул увлажнителя, и где-то за стеной тихо бубнил телевизор соседей.
Галина Петровна Колмыкова, шестьдесят два года, рост метр шестьдесят, короткие седые волосы, покрашенные в медный, руки с широкими запястьями и короткими пальцами. Тридцать четыре года она проработала бухгалтером на мебельной фабрике в Саратове. Вышла на пенсию и обнаружила, что дни стали длинными, как коридор в поликлинике.
Сын Алексей жил в Москве с двадцати трёх лет. Женился в двадцать восемь на Регине. Галина на свадьбе сидела за столом и думала, что невестка слишком тихая. Не в том смысле, что робкая. А в том, что непонятно, о чём молчит.
Регине было тридцать. Тёмные брови, почти сросшиеся на переносице, узкие плечи, привычка поджимать губы, когда слушает то, с чем не согласна. Она работала удалённо, верстала сайты. Ребёнку, Мише, исполнилось одиннадцать месяцев.
Галина приехала помогать. Так она это называла.
Первый вечер прошёл почти нормально. Алексей вернулся с работы, обнял мать, сказал: «Ма, ну ты даёшь, мы же в субботу тебя ждали». Галина махнула рукой. Регина накрыла на стол. Четыре тарелки: две глубоких, две мелких. Салат, макароны с курицей, хлеб.
Галина посмотрела на тарелку и сказала:
- А ребёнку что?
- Миша уже поел. Он в восемь ужинает.
- В восемь? Маленький же ещё. Я Лёшу в семь кормила, и то поздно было.
Регина ничего не ответила. Алексей потянулся за хлебом.
- Ма, у них свой режим. Педиатр расписала.
- Педиатр, — повторила Галина и отломила кусок хлеба. Не от того, который лежал ближе, а от того, что стоял у Регины.
Она жевала хлеб и смотрела на кухню. На магнитики на холодильнике, на детский стульчик с присохшей кашей на подлокотнике, на кран, который чуть подтекал. Капля падала каждые четыре секунды. Галина считала.
На второй день Галина встала в шесть. Регина проснулась от звука: на кухне гремела посуда. Она вышла в коридор, постояла у двери, прислушиваясь. Пахло блинами. И чем-то ещё, чем-то из детства Алексея, наверное, потому что Регина этот запах не узнавала.
На кухне Галина стояла у плиты в розовом фартуке, который привезла с собой. Стопка блинов росла на тарелке.
- Доброе утро, Регина. Я блинов напекла. Лёша любит с утра блины.
- Он не ест блины по утрам. Он кофе пьёт и всё.
- Это он при тебе не ест. А вообще любит.
Регина прислонилась к дверному косяку. Пальцы сжали край футболки, в которой она спала.
- Галина Петровна. Мы завтракаем по-другому.
- Ну вот сегодня по-другому позавтракаете.
И Галина улыбнулась. Не зло. Даже, может быть, тепло. Но Регина не улыбнулась в ответ. Она развернулась и пошла в ванную. Закрыла дверь, включила воду и простояла так минуту, пока не услышала, как Миша заплакал в кроватке.
Когда она вышла с ребёнком на руках, блины уже стояли на столе. Алексей сидел и ел. Четвёртый, судя по стопке.
- Вкусно, ма.
Регина села напротив. Миша на коленях вертелся, тянулся к ложке. Она дала ему кусочек банана и почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не в груди, ниже. В животе. Там, где живёт терпение, когда оно заканчивается.
К третьему дню у Галины появился распорядок. Она вставала в шесть, готовила завтрак. В девять шла гулять с Мишей. В одиннадцать возвращалась, мыла полы, перекладывала вещи в шкафу. Регинины вещи.
- Галина Петровна, — сказала Регина в обед. — Не нужно трогать мои вещи. Я сама знаю, где что лежит.
- Да я просто разобрала. У тебя там зимние свитера с летними майками вперемешку.
- Это мой шкаф.
- В моём доме порядок другой был.
- Это не ваш дом.
Тишина. Алексей был на работе. Миша спал. Увлажнитель гудел. Кран на кухне капал.
Галина поджала губы и ушла в комнату, где ей постелили на диване. Диван был узкий, продавленный в середине. Она легла, закрыла глаза и подумала, что невестка неблагодарная. Она приехала помогать. Тратит свои силы, свои дни, свою пенсию на билет. А ей говорят: не трогай шкаф.
Она не понимала, что дело не в шкафе.
Регина работала ночами. Пока Миша спал, пока Алексей спал, пока даже Галина Петровна спала на своём продавленном диване. Монитор светился в темноте, пальцы стучали по клавишам. Три проекта одновременно, потому что декретных не хватало, а ипотека не ждала.
Она не жаловалась. Не потому что была сильной. А потому что не видела смысла.
Алексей уходил в восемь, приходил в семь. По выходным играл с Мишей, но к вечеру уставал и садился за телефон. Регина это видела. Не злилась. Просто отмечала, как отмечают температуру за окном: плюс два, пасмурно, без осадков.
А потом приехала Галина Петровна. И в квартире стало тесно не от метража, а от присутствия человека, который знал лучше всех.
На четвёртый день Галина переложила детское пюре с нижней полки холодильника на верхнюю.
- Там холоднее. На нижней может скиснуть.
- Не скиснет. Там нормальная температура.
- Регина, я тридцать лет веду хозяйство.
- А я три года веду это хозяйство. Здесь. В этой квартире.
Галина покачала головой. Регина забрала банку и поставила обратно на нижнюю полку. Руки не дрожали. Движения были точные, как у человека, который считал каждый жест.
Алексей пришёл вечером и застал тишину. Не уютную. Плотную, как вата в ушах.
- Что случилось?
- Ничего, — сказала Регина.
- Всё хорошо, сынок, — сказала Галина.
Он посмотрел на одну, потом на другую. Сел за стол. Взял вилку.
- Мам, может, погуляем завтра? Покажу тебе парк рядом.
- Я парки видела. Лучше с Мишей посижу, пока вы на работе.
- Я не на работе. Я дома работаю, — сказала Регина, не поднимая глаз от тарелки.
- Ну, дома. Всё равно же за компьютером сидишь, а не с ребёнком.
Вилка в руке Регины остановилась. Она положила её на край тарелки, параллельно ножу, и встала.
- Я пойду Мишу проверю.
Она ушла. Дверь в детскую закрылась тихо. Алексей посмотрел на мать.
- Ма.
- Что? Я что-то не то сказала?
- Она работает, мам. По-настоящему работает.
- Я не говорю, что не работает. Я говорю, что ребёнку мать нужна рядом, а не за экраном.
Алексей откинулся на спинку стула и потёр лицо ладонями. Он делал так с детства, когда не знал, что отвечать. Галина это помнила, но сейчас почему-то не заметила.
На пятый день Галина нашла в ванной Регинин крем и переставила его на другую полку. На шестой перевесила полотенца. На седьмой сказала Регине, что Мише пора есть мясо, а не эти «баночки из магазина».
Регина не спорила. Она кивала, отворачивалась, уходила в комнату. Закрывала дверь. Открывала ноутбук.
Но внутри что-то копилось. Не злость. Злость была бы проще. Это было другое. Ощущение, что в твоём доме ты гостья. Что твои решения ничего не стоят. Что каждый жест нужно объяснять, а объяснения всё равно не принимают.
Она мыла Мишину бутылочку и думала: сколько ещё. Не дней. Терпения.
На восьмой день случилось то, из-за чего всё сломалось.
Был полдень. Алексей на работе. Миша после прогулки заснул. Регина села за ноутбук. Заказчик ждал макет к трём. Она открыла файл, надела наушники и провалилась в работу.
Галина была на кухне. Мыла посуду, которую Регина оставила с завтрака. Две чашки, тарелка, ложка с засохшей кашей. Она мыла и думала о том, что в её время посуду мыли сразу, а не оставляли до обеда. О том, что Регина слишком много сидит за компьютером и слишком мало занимается домом. О том, что Лёша заслуживает другого.
А потом зазвонил телефон. Не Регинин. Галинин. Она вытерла руки о фартук, взяла трубку.
- Алло.
- Мам, это я. Как вы там?
- Нормально, Лёша. Регина опять за компьютером, Миша спит. Я тут одна, как всегда.
- Ма, не начинай.
- Я не начинаю. Я правду говорю. Она даже посуду не моет. Я приехала помогать, а получается, что я одна тут всё тяну. Она ребёнка бабушке сдала и работает.
Алексей молчал. Галина почувствовала, что он сейчас скажет что-то примирительное, и торопилась:
- И вещи у неё в шкафу как попало. И кормит Мишу этими банками. И гуляет мало. Я в твоём возрасте...
- Ма. Хватит.
- Что хватит? Я забочусь.
- Ты не заботишься. Ты контролируешь.
Пауза. Кран капал. Четыре секунды между каплями.
- Что ты сказал?
- Я сказал, что ты контролируешь, ма. И Регине тяжело. Она мне говорила.
Галина опустилась на табурет. Ноги подогнулись, и она села тяжело, так что табурет скрипнул.
- Она тебе говорила. А ты молчал.
- Я думал, вы сами разберётесь.
Галина молчала. В трубке слышалось его дыхание, далёкое и виноватое.
- Хорошо, — сказала она. — Хорошо.
И положила трубку.
Она не знала, что Регина в соседней комнате сняла наушники ещё на первой минуте разговора. Стены в этой квартире были тонкие. Регина слышала каждое слово.
Регина сидела перед ноутбуком. Экран горел, макет был открыт, курсор мигал. Она не двигалась. Руки лежали на коленях, пальцы переплетены. Она слышала, как на кухне Галина Петровна гремит посудой. Агрессивнее, чем обычно. Тарелка стукнула о раковину так, что звук прошёл через две стены.
Потом стало тихо. Потом зашумела вода.
Регина закрыла ноутбук. Медленно, как закрывают книгу, которую не дочитаешь. Встала, подошла к зеркалу в коридоре. Посмотрела на себя: тени под глазами, волосы собраны в пучок на третий день, футболка с пятном от каши на плече.
Она достала телефон. Нашла номер. Не Алексея. Другой.
Палец завис над кнопкой вызова. Три секунды. Потом нажала.
- Мам, привет.
Голос на том конце был низкий, спокойный. Женский.
- Региночка. Что случилось?
- Мам, мне нужна помощь. Юридическая.
Пауза. Короткая.
- Рассказывай.
Её мать, Тамара Викторовна, работала юристом в жилищной конторе двадцать семь лет. Вышла на пенсию в пятьдесят восемь, но консультировала знакомых по привычке. Голос у неё был такой, что слушались даже судьи. Так говорили в конторе.
Регина рассказала. Не жаловалась, не плакала. Перечислила факты, как перечисляют пункты в договоре. Приехала без предупреждения. Переставляет вещи. Критикует. Говорит сыну, что невестка не справляется. Живёт девятый день. Уходить не собирается.
- Квартира чья? — спросила Тамара Викторовна.
- Наша с Лёшей. Ипотека оформлена на двоих.
- Она прописана?
- Нет.
- Договор найма, временная регистрация?
- Нет. Ничего.
- Ясно.
Регина ждала. Тамара Викторовна молчала. Потом сказала:
- Ты имеешь полное право попросить её уехать. Это ваша с мужем квартира, она не зарегистрирована, не прописана, не имеет никаких правовых оснований для проживания. Если откажется, ты можешь вызвать участкового. Но до этого, думаю, не дойдёт.
- Мам, я не хочу скандала.
- А его не будет. Ты скажешь спокойно. Один раз. И всё.
- А если Лёша...
- Лёша твой муж. Не её. Он взрослый. Пусть решает, на чьей стороне, но квартира ваша. Ты не обязана терпеть человека, который нарушает твои границы в твоём же доме.
Регина прислонилась к стене. Обои были холодные, она чувствовала их лопатками через ткань футболки.
- Спасибо, мам.
- Регина. Ты справишься.
- Я знаю.
Она положила трубку. Посмотрела на экран: разговор длился четыре минуты и двенадцать секунд. Один звонок.
Галина Петровна сидела на кухне. Фартук всё ещё на ней, руки на столе. Она смотрела в окно. Двор, качели, тополь с обрезанной кроной. Всё чужое.
Регина вошла и встала у дверного проёма. Не села. Не прислонилась. Стояла прямо, руки опущены вдоль тела.
- Галина Петровна.
Та обернулась. По лицу было видно: она ждала разговора, но не такого.
- Мне нужно, чтобы вы уехали.
Тишина. Даже кран, казалось, перестал капать.
- Что?
- Я прошу вас уехать. Завтра. Или послезавтра, если вам удобнее с билетами. Но не позже.
Галина открыла рот и закрыла. Пальцы на столе сжались в кулаки, потом разжались.
- Ты выгоняешь меня? Из квартиры моего сына?
- Это наша с Алексеем квартира. Вы здесь не зарегистрированы. Я не выгоняю. Я прошу. Но я прошу твёрдо.
- Лёша знает?
- Лёша узнает сегодня вечером.
- Он не позволит.
- Это не его решение.
Галина Петровна встала. Табурет отъехал назад и стукнулся о стенку. Звук был резкий, неприятный.
- Я приехала помогать. Тебе. С ребёнком. С домом. А ты...
- Вы приехали на два дня раньше, без звонка. Вы переставляете мои вещи. Вы критикуете то, как я кормлю своего ребёнка. Вы говорите сыну, что я не справляюсь. Это не помощь, Галина Петровна.
Галина стояла и смотрела на невестку. На её тёмные брови, на тени под глазами, на пятно от каши на плече. На руки, которые висели спокойно, как будто она не говорила ничего страшного.
- Ты неблагодарная.
- Возможно. Но это мой дом.
И ушла.
Вечером пришёл Алексей. Регина ждала его в коридоре. Не специально. Просто стояла и застёгивала комбинезон Мише, собиралась на вечернюю прогулку.
- Привет.
- Привет.
Он снял ботинки. Посмотрел на чемодан матери, который теперь стоял у двери собранный. Посмотрел на Регину.
- Что это?
- Я попросила Галину Петровну уехать.
Он не ответил сразу. Снял куртку, повесил на крючок. Прошёл мимо неё на кухню. Она слышала, как он открыл холодильник, достал воду, налил в стакан. Пил долго.
Она застегнула последнюю кнопку на комбинезоне и подняла Мишу на руки.
Алексей вышел из кухни.
- Почему?
- Потому что это мой дом тоже. И я имею право решать, кто в нём живёт.
- Это моя мать.
- Я знаю. Но она не будет жить здесь так, как жила последние девять дней.
Он прислонился к стене. Потёр лицо ладонями. Привычка, которую Галина не заметила, а Регина знала наизусть.
- Ты даже не поговорила со мной.
- А ты со мной поговорил? Когда она приехала на два дня раньше? Когда перекладывала мои вещи? Когда сказала тебе по телефону, что я не справляюсь?
Он опустил руки. Посмотрел на неё. Потом на Мишу, который вертел в руках пластмассовую ложку.
- Я не знал, что всё так далеко зашло.
- Теперь знаешь.
Она надела ботинки, взяла ключи и вышла. Дверь закрылась мягко, без хлопка.
На лестнице пахло сыростью и чьим-то ужином. Луковый суп, скорее всего. Регина спускалась медленно, придерживая Мишу одной рукой, другой ведя по перилам. Перила были холодные, шершавые.
Во дворе горели фонари. Тот жёлтый свет, который делает всё вокруг мягче, чем оно есть. Она поставила Мишу в коляску, застегнула ремни, накрыла пледом. Он смотрел на неё снизу вверх и улыбался. Два нижних зуба, один верхний.
Она пошла по дорожке мимо тополя, мимо качелей, мимо лавки, на которой сидела пожилая женщина с собакой. Собака маленькая, рыжая, с кривым ухом. Женщина кивнула. Регина кивнула в ответ.
Руки на ручке коляски были спокойные. Не сжатые, не расслабленные. Просто руки. Она шла и дышала ровно, и думала, что сейчас вернётся и нужно будет говорить ещё. С Алексеем. Может быть, с Галиной Петровной. Может быть, долго.
Но сейчас: фонари, плед, два зуба снизу и один сверху.
Галина Петровна сидела на диване в комнате и смотрела на чемодан. Он стоял у двери, собранный. Розовый фартук лежал сверху, сложенный вчетверо.
Алексей вошёл и сел рядом. Не сказал ничего. Она тоже.
Прошла минута. Может, две.
- Мам.
- Что.
- Она права.
Галина повернула голову. Медленно, как будто шея болела.
- В чём она права?
- Во всём. Ты приехала раньше. Ты лезешь в её вещи. Ты говоришь мне, что она плохая мать. Она не плохая мать.
- Я не говорила, что она плохая.
- Ты сказала, что она сдала ребёнка бабушке и сидит за компьютером.
- А что, это не правда?
- Она работает, мам. Она зарабатывает. Мы вместе платим за эту квартиру. Она вчера заснула в три часа ночи, потому что доделывала проект. А ты встала в шесть и напекла блинов, которые никто не просил.
Галина отвернулась к окну. Во дворе качались качели. Никто на них не сидел. Ветер.
- Я хотела помочь.
- Ты хотела, чтобы всё было по-твоему. Это не помощь.
Она не ответила. Он встал, дошёл до двери и остановился.
- Я куплю тебе билет на завтра. Утренний.
- Не надо. Сама куплю.
Он вышел.
Галина сидела ещё долго. За окном стемнело. Фонари зажглись, и двор стал жёлтым, мягким, как на чужой фотографии.
Она думала о том, что Алексей сказал «она права». Не «давайте поговорим». Не «я поговорю с ней». А «она права». Два слова, которые сделали её чужой в этой квартире.
Или она всегда была чужой. Просто не замечала.
Она достала телефон. Открыла приложение с билетами. Саратов. Завтра. Утро. Верхняя полка, плацкарт. Нижних не было.
Палец завис над кнопкой «купить». Она нажала.
Потом закрыла телефон, легла на диван и натянула плед до подбородка. Плед пах чужим порошком. Не тем, которым она стирала дома. Другим.
Кран на кухне капал. Четыре секунды между каплями. Она считала.
Регина вернулась с прогулки через сорок минут. Миша заснул в коляске. Она занесла его, переложила в кроватку, не раздевая. Сняла только ботинки, поставила у порога.
Алексей сидел на кухне. Перед ним стакан с водой, наполовину пустой. Или наполовину полный. Регина никогда не могла определиться.
- Она уезжает завтра, — сказал он.
Регина кивнула. Села напротив. Взяла его стакан и сделала глоток.
- Ты на меня злишься? — спросила она.
- Нет. Не знаю. Нет.
- Я не хотела так.
- А как ты хотела?
Она поставила стакан на стол. Кольцо от воды осталось на столешнице, круглое, ровное.
- Я хотела, чтобы это был мой дом. Чтобы мои решения что-то значили. Чтобы я могла поставить банку с пюре на ту полку, на которую хочу, и никто не переставлял её обратно.
Он молчал.
- Это мелочь, — продолжила она. — Банка с пюре. Но мелочей стало слишком много. И каждая по отдельности ничего не значит, а вместе они значат, что я здесь никто.
- Ты не никто.
- Я знаю. Но последние девять дней я чувствовала себя так.
Он протянул руку через стол и положил ладонь рядом с её ладонью. Не сверху. Рядом. Она посмотрела на его руку, потом на свою. Их пальцы не соприкасались, но расстояние было маленьким. Сантиметр, может быть, полтора.
Она не стала сокращать это расстояние. И он не стал.
Утром Галина вышла с чемоданом. Розовый фартук лежал в боковом кармане, сложенный. На ней были те же ботинки, что девять дней назад. Носками к двери.
Регина стояла в коридоре с Мишей на руках. Миша жевал край пледа и смотрел на бабушку.
- До свидания, Галина Петровна.
- До свидания.
Ни «приезжайте ещё», ни «звоните». Просто до свидания.
Галина посмотрела на внука. Протянула руку, погладила по голове. Он не отстранился. Ей показалось, он даже подался навстречу, но, может, ей просто хотелось так думать.
- Мам, я довезу до вокзала, — сказал Алексей из-за спины Регины.
- Не надо. Я такси вызвала.
- Ма.
- Не надо, Лёша.
Она взяла чемодан и вышла. Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
Регина стояла в коридоре. Миша на руках. Алексей рядом. Чемодана у стены больше не было. Обувница стояла ровно, ничего не подпирало.
В квартире стало тихо. Не плотной тишиной, как раньше. Другой. Пустой.
Регина повернулась и пошла на кухню. Кран капал. Она подошла, подкрутила вентиль. Капля повисла на краю, замерла и не упала.
Она поставила Мишу в стульчик. Достала банку с пюре с нижней полки холодильника. Там, где она стояла. Открыла, взяла ложку.
Миша потянулся к ложке, и она дала ему первую.
За окном подъехало такси. Жёлтое пятно на сером асфальте. Регина не подошла к окну. Она кормила сына.
Алексей стоял у окна в спальне и смотрел, как мать садится в машину. Чемодан в багажник. Дверь захлопнулась. Машина тронулась.
Он стоял и смотрел, пока жёлтое пятно не растворилось в потоке. Потом отошёл от окна и увидел на подоконнике кружку. Белую, с отбитой ручкой. Мать привезла её с собой, из Саратова. Пила из неё каждое утро.
Забыла.
Он взял кружку, повертел в руках. Тёплая ещё. Чай с утра.
Поставил на подоконник обратно. Не в шкаф. Не в раковину. На подоконник, где она стояла.
Потом пошёл на кухню. Регина кормила Мишу. Ложка, рот, ложка, рот. Ритм.
- Она кружку забыла, — сказал он.
Регина не обернулась.
- Я знаю.
- Отправить ей?
- Пусть стоит. Заберёт, когда приедет.
Он сел за стол. Она продолжила кормить. Миша стучал ладонью по подлокотнику стульчика. Мерный, ровный звук.
Кран больше не капал.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: