Он плакал публично. Упоминание Льва Толстого — слёзы. Собственные книги — слёзы. Страдания маленького человека — обязательно слёзы.
А когда умирал его единственный сын, Горький вёл философский спор о бессмертии.
Это не выдумка врагов и не советская легенда. Это — документально подтверждённый факт, который не очень любят вспоминать в учебниках литературы. Потому что он слишком точно описывает человека, который всю жизнь строил из себя одно, а был совсем другим.
Максим Горький — это история о самом грандиозном литературном образе в русской культуре. Не о писателе. Именно об образе.
Алексей Пешков родился в 1868 году в Нижнем Новгороде. Его отец, столяр-краснодеревщик, умер, когда мальчику было три года. Мать вторично вышла замуж и вскоре тоже ушла — от чахотки. Ребёнка взял к себе дед по матери, Василий Кашirin, владелец красильной мастерской, к тому времени уже разорившийся. С одиннадцати лет Алёша работал сам: посыльный, буфетчик на пароходе, помощник пекаря.
Это — правда. Детство действительно было тяжёлым.
Но вот что интересно: когда Пешков стал Горьким и Горький стал знаменитым, он никогда не упускал случая сделать из этого детства отдельное литературное произведение. Автобиографическая трилогия — «Детство», «В людях», «Мои университеты» — стала главным документом его биографии. Документом, который написал он сам о себе.
Других источников почти нет. И этот факт сам по себе говорит о многом.
Образ босяка, поднявшегося из самых низов, был для Горького не просто биографией. Это был бренд. Тщательно выстроенный, умело поддерживаемый, очень удобный — особенно после революции, когда пролетарское происхождение открывало любые двери.
При этом за один печатный лист — это примерно сорок тысяч знаков, стопка страниц формата А4 — Горький получал больше, чем царский генерал зарабатывал за два месяца службы. Буревестник революции жил отнюдь не как буревестник. Особняки, Капри, постоянные разъезды между Европой и Москвой, прислуга. Образ «писателя из народа» при этом бережно хранился и регулярно предъявлялся публике.
Назовём вещи своими именами: это был театр. Очень хороший, убедительный, талантливый театр.
Личная жизнь Горького была под стать его публичному образу — бурной и противоречивой. В 1893 году, когда ему было двадцать пять, он познакомился с Ольгой Каменской, женщиной старше его на девять лет, самостоятельно воспитывавшей дочь. Горький влюбился — страстно, по-горьковски, с посвящёнными стихами и торжественными чувствами.
Расстались они примерно через год. Поводом, по некоторым свидетельствам, стала неловкая сцена: Горький читал Ольге только что написанный отрывок из «Старухи Изергиль», взглянул на неё, ожидая реакции — а она спала в кресле.
Для человека, который плакал над собственными текстами, это была, по-видимому, личная катастрофа.
Но история, которая действительно не отпускает, произошла в мае 1934 года.
Максиму Пешкову, единственному сыну Горького, было тридцать шесть лет. В начале месяца он заболел крупозной пневмонией — страшным в те годы диагнозом, когда антибиотиков ещё не существовало и болезнь выигрывала у врачей почти всегда. Болезнь развивалась стремительно, счёт шёл на дни.
Горький в это время находился рядом. В соседней комнате. Он вёл разговор с профессором Алексеем Сперанским — крупным учёным, которого очень любил, — о природе бессмертия и границах человеческого духа. Пока сын умирал наверху.
Когда ему сообщили, что Максим скончался, Горький повернулся к собеседнику и сказал: «Это уже не тема». И продолжил разговор.
Три слова. Об умершем сыне.
Эпизод зафиксирован в воспоминаниях современников и подробно разобран биографом Павлом Басинским. Это не слух и не домысел. Это — поведение человека в момент, когда никакой образ уже не работает, потому что никто не смотрит.
Что происходило внутри — мы не знаем. Возможно, это был шок. Возможно — защитная реакция психики. Возможно, Горький просто не умел быть настоящим там, где это требовало не слёз на публике, а тихого присутствия рядом.
Он умел страдать красиво. Умел плакать так, чтобы это видели. Умел рассказывать о чужой боли так, что читатель сам начинал плакать.
А вот быть отцом — молча, в соседней комнате, без публики — не умел. Или не хотел. Или боялся.
Большинство об этом не думает. А зря.
Горький получил всё, о чём мечтал пролетарский писатель: признание, деньги, власть, место в истории литературы. Советская власть обласкала его до полной невозможности существовать иначе. Он вернулся из эмиграции, возглавил Союз писателей, стал символом эпохи.
Первый Всесоюзный съезд советских писателей в 1934 году должен был состояться раньше — но был перенесён на несколько месяцев именно из-за смерти Максима Пешкова. Смерть сына отложила исторический съезд.
Горький же пережил его на два года. В июне 1936-го, уже тяжело больной, он приехал на Новодевичье кладбище — впервые за два года со дня похорон — посмотреть на памятник сыну работы Веры Мухиной. Постоял. Потом захотел взглянуть на могилу жены Сталина.
Через несколько недель его не стало.
Вопрос, который остаётся после всей этой истории, не в том, был ли Горький хорошим или плохим человеком. Это неинтересный вопрос.
Интересный — другой: почему человек, умевший так точно описывать боль других людей, оказался совершенно беспомощным перед собственной? Почему слёзы над чужими судьбами давались ему легче, чем молчание рядом с умирающим сыном?
Возможно, литература и была для него именно этим — безопасным расстоянием до настоящего чувства. Достаточно близко, чтобы писать. Достаточно далеко, чтобы не обжечься.
Пролетарский писатель с гонорарами генерала. Певец народного страдания, живший на Капри. Человек, который плакал публично и произнёс три слова над умершим сыном.
Это и есть Максим Горький. Весь, без купюр.