Арсений заперся в своей комнате, которая одновременно служила ему и спальней, и мастерской. В полумраке, освещаемом лишь тусклой голой лампочкой, он лихорадочно растирал в гранитной ступке серый пепел. Это было всё, что осталось от корня чёрного приворот-травы, добытого им у нелюдимого букиниста с Сенного рынка. Старик тогда предупреждал, что корень этот берёт не взаймы, а насовсем, но Арсению было плевать. Его авангардные полотна, полные ломаных линий и кричащих диссонирующих цветов, никто не покупал. Коллеги по цеху снисходительно называли его «мазилкой», а единственная женщина, ради которой он был готов продать душу, даже не смотрела в его сторону.
Марьяна жила в комнате напротив. Она была тонкой, изящной, с сияющими карими глазами и румянцем, который казался чудом в этом вечно сыром, полуподвальном крыле дома. Она работала в библиотеке, пахла старыми книгами и лавандовым мылом. Для Арсения она была недосягаемым божеством, которое лишь вежливо кивало ему при встрече у раковины.
Скрипнув зубами от предвкушения, Арсений высыпал серо-чёрную пудру прямо в лужицу свежевыжатого льняного масла на палитре. Туда же отправились густые мазки титановых белил, краплака и жжёной умбры. Мастихин скрежетал по дереву, смешивая пигменты с прахом. Субстанция получилась странной: она словно сопротивлялась стальному лезвию, пузырилась и казалась неестественно тёплой на ощупь.
На следующий день Арсений поймал Марьяну на кухне, когда она мыла чайную чашку. Пользуясь моментом, когда другие жильцы ушли на работу, он преградил ей путь, держа в руках чистый подрамник. Его глаза лихорадочно блестели. Он умолял её попозировать ему, говорил, что видит в ней истинную музу, способную спасти его от творческого кризиса. Марьяна, удивлённая и немного испуганная его нездоровым напором, сначала хотела отказать, но вдруг запнулась. Её взгляд упал на испачканные тёмной краской пальцы художника. В её голове словно что-то беззвучно щёлкнуло. Глаза девушки на мгновение подёрнулись мутной пеленой, а по телу пробежала лёгкая дрожь. Извиняющимся, но уже совершенно покорным тоном она согласилась.
Сеансы начались прямо там, на коммунальной кухне, у засиженного мухами окна. Арсений писал в своей излюбленной авангардной манере. На холсте проступали резкие кубистические плоскости, угловатые плечи, деформированные, но узнаваемые черты Марьяны. Каждое движение его кисти сопровождалось тихим шипением, будто масляная краска прожигала холст. С каждым мазком, содержащим проклятый пепел, в воздухе всё сильнее пахло гарью.
Уже к третьему дню Арсений заметил первые изменения. Марьяна пришла на кухню сама, без приглашения. Она села на колченогий табурет и замерла, уставившись на художника преданным, почти рабским взглядом. Но её лицо выглядело странно. Всегда яркий, живой румянец бесследно исчез. Кожа приобрела ровный, матовый, пугающе белый оттенок, напоминающий грунтованный холст. Когда Арсений заговорил с ней, она ответила тихим, монотонным голосом, лишённым прежних интонаций. Она призналась, что не может думать ни о чём, кроме него, что её тянет к нему с непреодолимой, мучительной силой.
Художник ликовал. Приворот действовал именно так, как обещал старик. Марьяна теперь принадлежала ему. Он подходил к ней, целовал её холодные, безвкусные губы, но внутри него вместо восторга внезапно зашевелился липкий страх.
К концу недели метаморфозы стали пугающими. Марьяна таяла на глазах, но она не просто худела — она теряла объём. Когда она проходила мимо кухонной лампы, её тень на стене казалась бледной и полупрозрачной. Черты её лица начали сглаживаться, словно кто-то стирал ластиком рельеф её скул, носа и губ. Настоящая, живая Марьяна становилась плоской, двумерной фигурой, едва способной передвигаться по коридору. Она больше не ходила на работу, почти не ела и лишь сидела на кухне, ожидая, когда Арсений вынесет мольберт.
В то же время портрет на холсте оживал. Это не было метафорой. Авангардные, угловатые мазки, нанесённые Арсением, наливались невероятной, бьющей через край сочностью. Краплак на губах рисованной Марьяны горел винной, горячей кровью. Её нарисованные глаза, переданные резкими мазками индиго, светились первобытной, хищной силой.
В один из вечеров Арсений сидел на кухне в одиночестве, курил и смотрел на законченный портрет. Вдруг в тишине коммуналки раздался странный звук — влажный, шуршащий шлепок, будто мокрая ткань отделилась от стены. Художник вздрогнул и выронил сигарету.
На холсте фигура Марьяны шевельнулась.
Её нарисованная голова медленно повернулась в профиль, а затем снова анфас. Нарисованные пальцы, выполненные в грубой манере кубизма, заскребли по внутренней стороне холста, оставляя на текстуре ткани едва заметные вмятины. Рисованная женщина улыбнулась. Эта улыбка была шире и страшнее, чем любая человеческая мимика, потому что она подчинялась законам деформированной живописи, а не анатомии.
Ужас сковал Арсения. Он бросился в комнату Марьяны и рванул на себя дверь. Девушка лежала на кровати. В полумраке она выглядела как вырезанный из белой бумаги силуэт. В ней практически не осталось глубины. Когда Арсений коснулся её руки, его пальцы встретили не упругость человеческой плоти, а жёсткую, сухую текстуру, до ужаса напоминающую плотный картон. Она повернула к нему совершенно гладкое, лишённое рельефа лицо, на котором едва угадывались блёклые пятна глаз. Из её горла вырвался лишь плоский, свистящий шёпот, в котором угадывались слова любви к нему.
Поняв, что он совершил, Арсений в панике побежал обратно на кухню. Он схватил мастихин, намереваясь изрезать холст, уничтожить проклятый портрет и вернуть Марьяне её жизнь. Но стоило ему замахнуться, как из холста протянулась плоская, раскрашенная ярким краплаком и умброй рука.
Она была абсолютно двумерной, как лист бумаги, но её хватка оказалась железной. Грубые, нарисованные пальцы сомкнулись на запястье художника. Сила, скрытая в краске, была противоестественной. Существо на холсте потянуло Арсения на себя. Из плоскости картины на кухонный пол начала вываливаться бурлящая, живая масляная масса, принимающая форму угловатой, искажённой женщины. Она пахла свежим лаком, льняным маслом и тем самым сладковатым пеплом сожжённого корня.
Арсений закричал, пытаясь вырваться, но его крик утонул в пустой коммунальной квартире. Из коридора, шурша как сухой пергамент, медленно ползла бледная, плоская оболочка той, что когда-то была Марьяной, ведомая остатками приворота к своему создателю. А из холста, торжествующе скалясь, на свободу выбиралась её новая, вечно молодая и ненасытная копия, сотканная из безумия, авангарда и чёрной магии.