Торт

— Это что за мусор ты на стол поставила?!

Раиса Семёновна ткнула пальцем в торт. Тот самый, из кондитерской на Садовой. Нина три автобусных остановки несла его в обеих руках, прижимая к пальто, как ребёнка.

— Мама, это чешский торт. Фирменный. Там крем со сгущёнкой и...

— Я вижу, что торт! Я спрашиваю — зачем?! У меня сахар, у меня давление, у меня Нина Фёдоровна с третьего этажа сказала, что такие торты одна химия!

Нина поставила коробку на стол и начала снимать пальто.

— Нина Фёдоровна с третьего этажа пусть за своим Колей следит. Сегодня твой день рождения, мама.

— Я знаю, чей сегодня день рождения! Не напоминай! Семьдесят два года — это не праздник, это приговор!

Раиса Семёновна отошла к плите и начала греметь крышками. Кастрюля. Сковородка. Снова кастрюля.

— Я тебя просила купить творожный! Простой, белый, без этих ваших завитушек!

— Ты не просила. Ты сказала — принеси что-нибудь к чаю.

— Это одно и то же!

— Это совершенно разные вещи, мама.

Нина открыла коробку. Торт был красивый — тёмно-коричневый, с орехами по краю, с волнистым кремом сверху. Она специально попросила написать. Маленькими буквами по крему: «С днём рождения, мамочка».

Раиса Семёновна заглянула через плечо. Молча. Потом отвернулась и снова взялась за крышку от кастрюли.

— Дорого небось.

— Не твоя забота.

— Как это не моя! Ты сама говорила — денег нет, ипотека, Серёжка в секцию ходит...

— Мама, стоп.

Нина закрыла коробку и повернулась.

— Сегодня твой день рождения. Я приехала. Привезла торт. Давай просто выпьем чаю. Как люди.

Раиса Семёновна поджала рот. Это означало: я не согласна, но пока молчу.

В прихожей хлопнула дверь. Пришёл Геннадий — муж Раисы Семёновны, маленький, круглый, в вечных тапочках с задранными носами.

— О! Нинка приехала! — обрадовался он. — Торт?!

— Чешский, — сказала Нина.

— О-о-о! — Геннадий потёр ладони. — С орехами?

— С орехами.

— Рая! Рая, иди сюда, смотри какой!

— Я видела, — бросила Раиса Семёновна от плиты.

— Ну и что ты видела! Ты посмотри нормально! Написано же!

— Геня, не лезь.

— Да я просто...

— Не лезь, говорю!

Геннадий развёл руками и покосился на Нину. Та покачала головой — не начинай. Он понял, закрыл рот и полез в холодильник за чем-то своим.

Нина поставила чайник. Нашла в шкафчике чашки — те самые, советские, с синими цветочками. Мама их не выбрасывала никогда. Говорила: хорошие чашки, зачем выбрасывать. Три чашки, три блюдца.

— Мама, садись.

— Сейчас суп доварю.

— Суп подождёт.

— Суп не ждёт! Суп либо варится, либо нет!

Нина вздохнула и нарезала торт. Три куска. Себе поменьше — она с утра не ела, но говорить об этом не стала. Маме побольше. Гене — самый большой, с орехом.

Чайник засвистел.

Раиса Семёновна сняла кастрюлю с огня и, не торопясь, вытерла руки о полотенце. Подошла к столу. Села. Посмотрела на кусок торта. На надпись, которую Нина успела переложить на её тарелку — маленький кусочек крема с буквами «мамочка».

Помолчала.

— Холодный небось. Надо было в тепло занести сразу.

— Он не должен быть тёплым, мама. Это крем.

— Я знаю, что крем. Я просто говорю.

Геннадий уже ел. Довольно причмокивал.

— Рая, ну попробуй. Вкуснятина же.

Раиса Семёновна взяла вилку. Отрезала маленький кусочек. Положила в рот. Жевала долго, как будто проверяла на что-то.

— Сладкий, — сказала наконец.

— День рождения, — ответила Нина.

— Слишком сладкий.

Нина посмотрела в окно. За стеклом шёл мелкий ноябрьский дождь. Маршрутка разворачивалась у остановки. Обычный вечер.

— Мама, — сказала она. — Просто скажи спасибо.

Раиса Семёновна поставила вилку на блюдце. Звякнуло.

— Это ты меня учить будешь?

— Я тебя прошу.

Пауза.

— Спасибо за торт, — произнесла Раиса Семёновна. Ровно. Без интонации. — Доедай, не то засохнет.

Нина кивнула и взяла вилку.

Чай пили молча. Геннадий хрустел орехами с торта и смотрел в телевизор, который никто не включал — просто привычка смотреть в его сторону.

Раиса Семёновна допила полчашки и поднялась.

— Серёжка приедет?

— Нет, мама. У него тренировка.

— Тренировка. — Она произнесла это слово так, будто речь шла о чём-то сомнительном. — В семь вечера тренировка.

— Хоккей. Лёд дают поздно, ты же знаешь.

— Знаю. Бабушка, значит, не в счёт.

— Мама, ему двенадцать лет. Он не едет, потому что лёд, а не потому что ты не в счёт.

— В двенадцать лет я уже картошку копала и за братьями смотрела.

— Мама.

— Что — мама? Я говорю как есть.

Нина отставила чашку. На дне осталась чаинка — длинная, прилипла к стенке.

— Ты всегда говоришь как есть, — сказала она тихо. — Только иногда как есть — это не то, что нужно говорить вслух.

Раиса Семёновна посмотрела на неё. Долго. Потом пошла в комнату.

Геннадий покосился на Нину и шёпотом сказал:

— Она с утра не в духе. Нога болит.

— Нога или всё остальное?

Он развёл руками.

Нина встала и начала убирать чашки. Мыла медленно, под тёплой водой, смотрела как уходит пена. Из комнаты доносился звук телевизора — мама всё-таки включила. Программа про природу. Про каких-то птиц.

Потом Раиса Семёновна крикнула из комнаты:

— Нина! Поди сюда.

Нина вытерла руки.

— Иду.

Мама сидела на диване и держала в руках старую фотографию. Нина сразу узнала — дача, девяносто третий год, она в панаме, мама молодая, смеётся.

— Помнишь? — спросила Раиса Семёновна.

— Помню.

— Там тоже торт был. Я сама пекла. Бисквитный.

— Помню, мама.

— Вкуснее был.

Нина села рядом. Плечом к плечу. Ничего не сказала.

Телефон зазвонил в половине восьмого. Нина увидела имя на экране и вышла в коридор.

— Да, Костя.

— Ты когда едешь? Серёжка с тренировки вернулся, ужин не готов, я только с работы...

— Костя, я у мамы. День рождения.

— Я помню, что день рождения. Я спрашиваю — когда едешь.

— Позже.

— Нина, у нас холодильник пустой. Я весь день на объекте, я есть хочу.

— Там пельмени в морозилке.

— Я не буду пельмени!

— Тогда закажи доставку.

Пауза. Нина слышала, как он дышит в трубку — тяжело, с раздражением.

— Значит, ты там сидишь с тортиком, а я тут...

— Костя. — Она понизила голос. — Не сейчас.

— А когда? Ты каждый раз туда едешь и пропадаешь на весь вечер. Я понимаю — мать, праздник. Но мы тоже семья.

— Я знаю, что семья.

— Не скажешь по поведению.

Она нажала отбой. Постояла секунду в коридоре, глядя на крючок с чужими куртками. Мамино пальто, серое, с оторванной пуговицей — та самая, которую Нина обещала пришить ещё в сентябре.

Вернулась в комнату.

Раиса Семёновна смотрела на неё с дивана.

— Костя?

— Да.

— Гонит домой?

— Мама, не начинай.

— Я не начинаю. Я спросила.

Геннадий тихонько встал и ушёл на кухню — он всегда чувствовал, когда надо исчезнуть.

— Ему виднее, — сказала Раиса Семёновна.

— Что — виднее?

— Что тебе делать и куда ехать. Он у тебя главный.

— Мама, хватит.

— Я просто говорю. Ты приехала, час посидела — и уже звонит. Раньше ты оставалась ночевать.

— Раньше у меня не было ипотеки, ребёнка и мужа.

— Ребёнок — это да. — Раиса Семёновна сложила руки на коленях. — Серёжку жалко. Мотается по льду своему, бабушку не видит.

— Он тебя видит! Мы приезжали в октябре!

— Октябрь был месяц назад.

— Мама!

— Что — мама?! Я одна тут сижу! Геня — он есть, но он как мебель, сам понимаешь. Телевизор да суп. А я с кем говорить должна?

Нина помолчала.

— Ты могла бы позвонить.

— Я звоню! Ты трубку не берёшь!

— Я на работе бываю, мама.

— Всегда на работе. Всегда что-то. — Раиса Семёновна посмотрела в окно. — Торт вот привезла. Хороший торт. Написала там... — Она не договорила.

Нина поняла, что мама говорит уже не про торт. И не про Серёжку. И не про октябрь.

— Мама, — сказала она осторожно. — Ты как?

— Нормально.

— Нет. Не нормально. Я вижу.

Раиса Семёновна встала. Пошла к окну. Подышала на стекло — оно запотело маленьким пятном.

— Нина Фёдоровна с третьего этажа в больницу легла. Сосед Витя — помнишь Витю? — уехал к детям в Краснодар. Тихо стало. Очень тихо.

Пальто с оторванной пуговицей висело в коридоре.

Нина встала.

— Мама, почему ты мне не сказала?

— Что сказала? Что тихо? Это не новость.

— Что тебе плохо.

Раиса Семёновна не обернулась. Стояла спиной, смотрела в окно. Дождь на стекле собирался в длинные дорожки.

— Я не говорю, что мне плохо. Я говорю, что тихо. Это разные вещи.

— Для тебя — нет.

Теперь она обернулась. Посмотрела на Нину внимательно, как будто увидела что-то, чего не ждала.

— Умная стала.

— Я всегда была умная. Ты просто не замечала.

— Замечала. — Раиса Семёновна вернулась к дивану, села. — Я всё замечала. Что ты в девятом классе плакала из-за Сашки Громова. Что ты тайком курила на балконе в институте, думала — не знаю. Что ты замуж за Костю шла и боялась, но не сказала мне.

Нина стояла посреди комнаты.

— Ты никогда не говорила, что знаешь.

— А зачем говорить? Ты бы расстроилась. Или разозлилась. Ты всегда злилась, когда я лезла.

— Ты лезла не так.

— Как — так?

— Вот так. — Нина показала рукой — на комнату, на них двоих, на этот разговор. — Просто разговаривать.

Раиса Семёновна помолчала. Геннадий на кухне тихонько звякнул ложкой.

— Я не умею просто, — сказала она наконец. — Я так не умею. Меня так не учили.

— Я знаю.

— Тебя, между прочим, тоже так не учили. Ты тоже не умеешь.

Нина засмеялась. Коротко, неожиданно для себя.

— Это правда.

— Вот видишь. — Раиса Семёновна взяла с подлокотника салфетку и стала складывать её пополам, потом ещё раз. — Ты торт привезла, написала там. Я видела. Прочитала.

— Я знаю, что прочитала.

— Я не сказала тебе.

— Ты сказала спасибо.

— Этого мало.

Нина снова села рядом. Плечом к плечу, как раньше, когда смотрели фотографию.

— Мамочка, — сказала она. Последний раз это слово она произносила вслух, наверное, лет двадцать назад.

Раиса Семёновна не шелохнулась. Только пальцы сильнее сжали салфетку.

— Ты куда меня хоронишь, — пробормотала она. — Мамочка...

— Ты сама начала.

— Я не начинала. Я просто... — Она замолчала.

За окном прошла маршрутка. Фары мазнули по потолку жёлтым.

— Я боюсь, — сказала Раиса Семёновна. Тихо. Совсем не так, как говорила всё остальное сегодня.

— Чего боишься?

— Что вот так вот. Тихо. Геня уснёт у телевизора, я уснут, и... — Она не договорила. — Нина Фёдоровна три дня лежала, пока сын приехал. Три дня.

Нина взяла её руку. Маленькую, сухую, с выступившими венами.

— Ты мне позвони, — сказала Нина. — Если тихо — звони. Я возьму трубку.

— Ты на работе.

— Мама. Я возьму трубку.

Раиса Семёновна посмотрела на их руки.

— Ты говорила это раньше.

— Теперь говорю по-другому.

— Чем отличается?

— Тем, что я пришила пуговицу. — Нина встала, вышла в коридор, сняла с крючка серое пальто. Вернулась, достала из сумки нитки — она всегда таскала с собой маленький набор, с тех пор как Серёжка начал отрывать пуговицы на куртках. — Садись. Держи.

Раиса Семёновна взяла пальто. Смотрела, как Нина достаёт иголку.

— Ты же в маршрутке не успеешь разглядеть, — сказала она. Но пальто не убрала.

— Я сейчас пришью. Пока чай не остыл.

— Чай давно остыл.

— Тогда пока торт не засох.

Раиса Семёновна фыркнула. Это был не смех, но почти.

— Криво пришьёшь, — сказала она. — Ты всегда криво шьёшь.

— Тогда смотри и молчи.

Нина вдела нитку. С первого раза — что бывало редко.

Геннадий появился в дверях кухни с куском торта на блюдце.

— Можно ещё?

— Бери, — сказала Раиса Семёновна.

Он взял и исчез. Они остались вдвоём. Нина шила — медленно, аккуратно, высунув кончик языка, как в детстве. Раиса Семёновна сидела и смотрела на её руки.

Молчали. Но теперь это было другое молчание.

Пуговица встала ровно. Нина откусила нитку, встряхнула пальто.

— Ну вот.

Раиса Семёновна взяла его, осмотрела. Потрогала пуговицу пальцем — раз, другой. Пуговица держалась.

— Нормально, — сказала она. Это у неё означало хорошо.

Нина убрала нитки в сумку. Посмотрела на часы — почти девять. Костя, наверное, уже съел пельмени и злился молча, что умел хорошо.

— Поедешь, — сказала Раиса Семёновна. Не спросила.

— Поеду.

— Холодно на улице. Куртку застегни.

— Мама, мне сорок один год.

— И что? Застегни.

Нина застегнула. Раиса Семёновна смотрела, как она одевается, — стоя в дверях комнаты, скрестив руки на груди, с тем выражением, которое Нина помнила с детства. Не злое. Просто — смотрит.

— Серёжку привези, — сказала она. — В следующее воскресенье. Я пирогов испеку.

— Привезу.

— С капустой. Он любит с капустой.

— Любит.

Геннадий вышел из кухни проститься — с чаем в руке, в тапочках с задранными носами.

— Приезжай почаще, Нинк.

— Буду стараться, Гень.

Он кивнул и ушёл обратно. Простые люди — простые проводы.

Нина уже взялась за ручку двери, когда Раиса Семёновна сказала:

— Торт вкусный был. Не говори, что я не сказала.

Нина обернулась.

Мама стояла в коридоре в домашнем халате, маленькая, с пуговицей на пальто, которое держала в руках, хотя вешать его уже было некуда. Просто держала.

— Я скажу, — ответила Нина.

— И напиши, когда доедешь.

— Напишу.

— И Косте скажи, что в следующий раз пусть приедет. Я его сто лет не видела.

— Скажу.

Нина вышла. Дверь закрылась мягко — без хлопка, без обиды.

В маршрутке она достала телефон. Набрала сообщение Косте: еду домой, всё нормально. Подумала секунду и добавила: мама зовёт в воскресенье. Поедем.

Костя ответил через минуту: ладно.

Не много. Но достаточно.

За окном маршрутки тянулись фонари — жёлтые, равномерные, один за другим. Нина смотрела на них и думала о том, что пуговицу она пришила ровно. Может, впервые в жизни — ровно.

И что торт, пожалуй, правда был хороший.