Она вернулась в Киев, когда война закончилась. На пороге стоял отец — живой, с фронта. Это был счастливый день.
Но её мама, брат и сестра ждать его не смогли. Они остались в Бабьем Яру. В сентябре 1941-го.
Этой истории могло не быть вовсе. Геня Яковлевна Баташева выжила не потому, что была сильнее других. И не потому, что знала что-то, чего не знали остальные. Она выжила потому, что в нужный момент рядом оказалась подруга со светлыми косами — и потому, что один немецкий солдат в какой-то момент просто сделал своё дело и уехал.
История — это всегда тонкая нить. Здесь она оборвалась у тысяч. И уцелела у двадцати девяти.
Утром 29 сентября 1941 года по улицам Киева шли люди. Шли организованно, с вещами, с документами. Двое суток до этого по всему городу висели объявления — немецкая оккупационная власть приказывала еврейскому населению явиться к восьми утра на угол улиц Мельникова и Докторовской. С тёплыми вещами. С деньгами. Под угрозой расстрела за неявку.
Большинство решило подчиниться.
Взрослые мужчины к тому времени уже ушли на фронт — кто по призыву, кто добровольцем в ополчение. На улицы вышли старики, инвалиды, женщины, дети. Примерно 21–22 тысячи человек. Некоторые плакали. Большинство думали: вывозят из города.
Семнадцатилетняя Геня шла вместе с мамой, братом, сестрой и подругами. Это было обычное утро. Люди шли сплошным потоком по улице Артёма, по Мельникова, к Лукьяновскому рынку.
Навстречу проехала колонна из примерно пятнадцати немецких грузовиков. Кузовы были накрыты, но не до конца — было видно, что они доверху набиты одеждой. На ворохах чужих вещей сидели автоматчики.
Никто не сказал ни слова.
На пересечении улиц Мельникова и Пугачёва толпу взяли под конвой. Противотанковые ежи перекрыли улицу. Между деревьями стояли немцы и полицаи с собаками. Людей заставляли бросать вещи, документы, ценности. Обратно не выпускали — только вперёд.
Со стороны Бабьего Яра уже слышны были автоматные очереди.
Дальше был длинный коридор из двух шеренг автоматчиков с резиновыми дубинками. Потом большая площадка. Потом — приказ раздеваться. Потом узкие проходы в глубь разветвлённого оврага.
Бабий Яр — это не одна яма. Это система оврагов длиной около двух с половиной километров, глубиной до пятидесяти метров, на северо-западной окраине тогдашнего Киева. Место было выбрано заранее. Команда СС под руководством штандартенфюрера Пауля Блобеля знала, что делает.
Только за первые два дня — 29 и 30 сентября 1941 года — немецкие документы зафиксировали 33 771 расстрелянного.
Геня потеряла сознание, когда увидела, как убивают ребёнка.
Когда она пришла в себя, рядом никого из семьи не было. Она металась по площадке, хватала людей за руки, заглядывала в лица. Несколько раз поток людей почти затягивал её в проход между холмами. Она уворачивалась.
Она не знала, зачем.
Потом она наткнулась на Маню Пальти. Двенадцать лет, соседка по двору, подруга. У Мани были светлые волосы и голубые глаза.
Они схватились за руки.
Подошли к полицаю. Сказали: мы русские, отпустите нас.
Он посмотрел на их светлые косы и ответил спокойно: вижу, что не жидовки. Но раз пришли — оставайтесь.
Это был не злодей из кино. Это был человек, который просто выполнял инструкцию.
Они подошли к другому полицаю. Тот отвёл их к немцам. Геня была темнее, и девочки на ходу придумали легенду — Маня русская, Геня её двоюродная сестра. Немцы записали адрес и фамилии. Посадили в машину.
Через несколько минут водитель высадил их на пересечении Мельникова и Пугачёва — там, откуда всё начиналось. И уехал.
Просто уехал. Без конвоя. Без проверки.
Это не подвиг. Это не чудо. Это случайность, которая стала жизнью.
Девочки вернулись в свой двор на Тургеневской и пришли к подруге — Ольге Захаровне Лущеевой-Рожченко, жившей в подвале. Она оставила их у себя. На следующий день пришёл тот самый немец — проверить. Оля спрятала их в кладовке.
За окном в это время продолжался расстрел. В тот день — ещё 11–12 тысяч человек.
Два года. Две девочки жили в одной квартире, спали на одной кровати с Олей, втроём делили паёк в 200 граммов плохого хлеба с просяной шелухой. Ночью их не выпускали даже в туалет на улицу. Дворник заметил, что у Лущеевых по ночам слишком часто горит свет.
Это не просто страх. Это была постоянная работа — быть невидимыми. День за днём, ночь за ночью. Ольга Лущеева рисковала всем — собой, семьёй, соседями. Она это знала.
Подпольщик Николай Сорока достал девочкам новые документы. Галя Ковальчук и Мария Ковальчук, ученицы профтехучилища, родом из Чугуева под Харьковом. Он вырвал карту из школьного атласа, начертил маршрут и вывел их за окраину Киева.
Они шли к Харькову целый месяц.
Ночевали в стогах. Мёрзли. Получили обморожение. Несколько раз почти не добрались. Потом вышли на подпольщиков группы Владимира Кудряшова — и те помогли им перейти через линию фронта.
На советскую сторону.
Геня Баташева работала на заводах до конца войны. В 1945-м вернулась в Киев. На пороге — отец. Живой.
Это был счастливый день. И одновременно — самый тяжёлый день в её жизни. Потому что теперь она точно знала: мамы нет. Брата нет. Сестры нет.
Радость и горе не меняют друг друга. Они просто живут рядом.
Геня Яковлевна Баташева прожила до 1999 года. Она давала показания, оставила свидетельства, стала одним из немногих живых голосов Бабьего Яра. Всего из этого места выбрались живыми 29 человек — за всё время оккупации Киева, которая длилась 778 суток.
Двадцать девять. Из 150–200 тысяч.
Историки до сих пор спорят о точных цифрах. О хронологии. О топографии захоронений. Но вот что не оспаривается: Бабий Яр был крупнейшей одиночной акцией уничтожения за всё время Второй мировой войны на территории СССР. И долгие годы — вплоть до 1960-х — советская власть не позволяла ни поставить памятник, ни официально признать, что именно здесь и именно этих людей убивали целенаправленно.
В 1961 году Евгений Евтушенко написал поэму «Бабий Яр». Её запрещали. Дмитрий Шостакович положил текст в основу Тринадцатой симфонии — её тоже запрещали.
Место пытались стереть. Физически — в 1960-х годах сюда сбрасывали промышленные отходы, произошёл оползень, который уничтожил часть жилого района Куренёвки и унёс жизни сотен людей. Бюрократически — памятника не было до 1976 года, и тот первый монумент не упоминал евреев.
Геня знала всё это. И продолжала говорить.
Выжить в сентябре 1941-го было случайностью. Но помнить и свидетельствовать — это уже был выбор. Каждый раз, когда она открывала рот и говорила: я была там, я видела — это был акт сопротивления.
Не громкий. Не эффектный.
Тихий и непреклонный. Как и положено настоящей силе.
В 2021 году в Киеве открылся мемориальный центр «Бабин Яр». Восьмидесятилетие первых расстрелов. Геня до этого дня не дожила — она ушла в 1999-м. Но её слова остались.
Двадцать девять человек. Из всех.
Она была одной из них.