Есть удобная история. Советский Союз пришёл в Среднюю Азию, проложил каналы, засадил пустыни хлопком — и убил море. Эту версию сегодня можно найти в учебниках Узбекистана, Казахстана, Туркменистана. Она аккуратная, понятная и почти во всём неполная.
Я не собираюсь никого защищать. Но я люблю цифры — а цифры рассказывают другую историю.
В 1960 году уровень воды в Аральском море стоял на отметке 53 метра над уровнем океана. К 1991 году, когда СССР прекратил существование, он упал до 38 метров. Это 15 метров за тридцать лет советской власти — с её ирригацией, хлопком, каналами и всем остальным.
Потом страна распалась. Республики стали независимыми. И вот тут начинается по-настоящему неудобная арифметика.
За постсоветские десятилетия Аральское море потеряло ещё около 20 метров глубины. Больше, чем за всё время существования СССР.
Это не значит, что советская политика была мудрой. Это значит, что удобный виновный — не всегда настоящий.
История Аральского моря начинается не с хлопка и не с каналов. Она начинается с двух рек — Амударьи и Сырдарьи. Тысячелетиями они несли воду с горных вершин Памира и Тянь-Шаня вниз, в замкнутый бассейн среди пустыни. Море держалось не потому, что кто-то его берёг — оно держалось, пока реки его питали.
Когда воду из рек начали забирать в ирригационные каналы, баланс нарушился. И советская власть действительно приложила к этому руку — масштабная программа освоения хлопкового пояса в 1950–60-е годы изменила водопотребление в регионе необратимо.
Но вот чего почти никто не говорит вслух: когда советские инженеры осознали масштаб проблемы, они попытались её решить.
Несколько десятилетий в СССР разрабатывался один из самых амбициозных гидротехнических проектов в истории — разворот части стока сибирских рек на юг. К работе были привлечены 48 проектных и 112 научно-исследовательских институтов, 32 союзных министерства. Проект занял десятки томов документации. Первый канал — Иртыш–Караганда длиной 459 километров — был построен ещё в 1974 году. Следующий, Кулундинский, протяжённостью 182 километра, завершили в 1983-м.
Это не была попытка замести следы. Это была попытка исправить ошибку.
В 1986 году, в разгар Перестройки, под давлением общественной критики проект закрыли. Экологи опасались за судьбу Западной Сибири, малых народов севера, хрупкой тундры. Это были обоснованные опасения. Но море продолжало мелеть.
После 1991 года каждая из трёх республик — Узбекистан, Казахстан, Туркменистан — получила независимость и суверенное право распоряжаться своей долей речного стока. Межгосударственная координация по водопользованию оказалась крайне сложной задачей. Договор 1992 года о совместном управлении водными ресурсами Аральского бассейна существовал на бумаге — но каждая страна тянула воду в свою сторону.
Хлопок при этом никуда не исчез.
Узбекистан продолжает выращивать около миллиона тонн хлопкового волокна в год. Страна входит в восьмёрку крупнейших производителей и в двенадцать крупнейших экспортёров хлопка в мире. «Белое золото» — так официально называют эту культуру. Около двух миллионов человек задействованы в сборе урожая.
Это суверенный экономический выбор. И это право.
Но тогда возникает вопрос, который висит в воздухе и на который никто особенно не торопится отвечать: если хлопок убивал море при СССР — почему он не убивает море при независимости?
Ответ, конечно, в том, что убивает. Просто теперь за это некого удобно обвинить.
Казахстан, надо отдать должное, нашёл частичное решение. В 2005 году при поддержке Всемирного банка была возведена Кокаральская плотина, отделившая Малый Арал — северную часть моря на казахской территории — от высыхающего Большого. Малый Арал начал восстанавливаться. Уровень воды поднялся, рыба вернулась, рыбаки вернулись следом.
Это реальная победа. Локальная, но настоящая.
Южная часть — Большой Арал, расположенный преимущественно на территории Узбекистана — продолжает превращаться в солончак. На его дне сейчас лежат ржавые остовы кораблей, занесённые солью. Город Муйнак, некогда портовый, стоит в сотнях километров от воды.
История Арала — это не история советского злодейства. Это история о том, как человечество последовательно платит за воду цену, которую поначалу не видит.
Эту цену платили строители первых ирригационных каналов в Месопотамии четыре тысячи лет назад. Её платят сейчас в долине реки Колорадо в США, которая уже не всегда доходит до моря. Её платят в Китае, где уровень грунтовых вод под Северо-Китайской равниной падает с каждым годом.
Арал — не уникальная катастрофа. Он — точка, где несколько десятилетий истории собрались в одном месте и стали видимы.
И вот тут стоит сказать то, что неудобно говорить: экологические катастрофы не знают паспортов. Они не заканчиваются вместе с государствами, которые их начали. Они продолжаются — тихо, методично, по законам испарения и водного баланса, которым нет дела до политических границ.
Ответственность за исчезновение Арала распределена между советской индустриальной логикой, постсоветской фрагментацией управления и глобальной человеческой привычкой думать, что вода — это бесплатно.
Виновный, который уже не может ответить, — всегда самый удобный.
Но море мелело и после него. И продолжает мелеть сейчас.
Это и есть вся арифметика.