Он поднял руку. Попытался что-то сказать. Но сознание уже не возвращалось.
Молотов стоял в этой комнате и смотрел на человека, которому служил больше тридцати лет. На диване лежал не вождь, не вершитель судеб — просто старый больной мужчина. А рядом суетился Берия. Подбегал. Целовал руку умирающего. Изображал скорбь.
Молотов запомнил это.
Историки долго спорили о том, что случилось на ближней даче в ночь с 28 февраля на 1 марта 1953 года. Официальная версия — инсульт. Но человек, знавший Сталина лучше большинства, в эту версию не верил.
Вячеслав Молотов оставил свидетельства, которые до сих пор вызывают споры. Не потому что он фантазировал. А потому что он был там. Видел. И помнил.
Последние годы Сталин менялся — и это замечали все, кто оставался рядом. Война забрала у него больше, чем принято считать. Не территории, не армии — она забрала здоровье и душевное равновесие. Переутомление накапливалось годами. Память стала подводить. Доверие — улетучиваться.
Он перестал доверять всем. Молотову. Калинину. Берии.
Это не было слабостью в обычном смысле слова. Молотов говорил об этом прямо: «Настолько его подтачивали, раздражали, настраивали против того или иного — это факт. Никакой человек бы не выдержал». За десятилетия у власти Сталин пережил слишком много реальных заговоров, слишком много предательств. Его подозрительность имела основания. Но именно это и стало уязвимостью.
Те, кто хотел воспользоваться ситуацией, знали: вождь верит бумагам, которые ему приносят.
В конце 1948 года Сталин вызвал Молотова и потребовал развестись с женой. Полина Жемчужина была еврейкой. Ей приписали связи с сионистами, с израильским послом Голдой Меир, с режиссёром Михоэлсом. Дело выглядело убедительно — чекисты постарались. В январе 1949-го её арестовали.
«Когда он прочитал материал на Политбюро... у меня коленки задрожали», — вспоминал Молотов.
Он проголосовал за арест собственной жены. Иначе — нельзя. Иначе — вместе с ней. Полина провела больше года в тюрьме и три года в ссылке. Молотов молчал. Ждал.
Это не трусость. Это политическое выживание в системе, где любое движение могло стать последним.
Между тем вокруг Сталина происходило кое-что важное. Его личный секретарь Поскрёбышев, служивший рядом двадцать два года, был снят. Начальник охраны Власик, которому Сталин доверял с 1931 года, в мае 1952-го лишился должности, а в декабре — оказался под арестом. Людей, лично преданных вождю, убирали одного за другим.
Вместо них приходили люди Берии.
«Берия подбирал охрану фактически, а Сталин выбирал из того, что ему давали, думал, что сам всё это делает. А Берия подсовывал», — говорил Молотов.
Дочь арестованного Власика рассказала позднее, что отец произнёс после ареста одну фразу. Короткую. Страшную: «Дни Сталина сочтены. Ему мало жить осталось».
Откуда такая уверенность у начальника охраны?
На XIX съезде партии в октябре 1952 года Сталин публично атаковал Молотова. Припомнил разговор 1940 года — тет-а-тет, без свидетелей, — в котором тот якобы предлагал повысить заготовительные цены на зерно. Молотов на пленуме возразил, объяснил обстоятельства, признал ошибку. Но было уже неважно. Из Бюро Президиума его вывели. Ввели Хрущёва.
Молотов впервые с 1926 года оказался за бортом высшего руководства.
При этом формально он оставался вторым человеком в стране. В советской прессе января 1953-го, при перечислении гостей на концерте польской актрисы, его имя шло сразу после Сталина. Парадокс: вся мощь номенклатурного символизма — и полная политическая изоляция.
Теперь о тройке. Молотов называл её прямо: Берия, Хрущёв и ведомый ими Маленков. Три человека с разными мотивами и одной общей задачей.
Хрущёв публично клялся в преданности. «Батько Сталин! Дорогой батько Сталин! Мы готовы жизнь отдать за тебя, всех уничтожим!» — повторял он одно и то же. Молотов видел за этим другое: «Хрущёв в душе был противником Сталина». Личным. Его сын Леонид попал в плен в 1941-м. Обстоятельства его гибели до сих пор остаются предметом споров, но известно одно: Сталин отказал в помиловании. «Хрущёв лично ненавидел Сталина», — говорил Молотов.
Берия боялся. Сталин мог убрать его в любой момент — и оба это понимали. Иногда вождь обращался с ним пренебрежительно, прилюдно. Для человека с таким самолюбием это невыносимо.
Маленков вёл переговоры. Договаривался. Обеспечивал тыл.
Всё это происходило на фоне разворачивавшегося «дела врачей» — масштабного процесса, который должен был ударить прежде всего по евреям в советской медицинской элите. Часть историков считает, что за этим делом могла последовать новая волна репрессий. Молотов полагал, что Берия, Хрущёв и Маленков сыграли на обострившейся подозрительности Сталина к сионистам — в том числе используя арест Жемчужиной как давление на самого Молотова.
Примерно за месяц до марта 1953-го Молотов виделся со Сталиным. Никаких признаков тяжёлой болезни не заметил. Вождь выглядел живым. Работал. Разговаривал.
Потом был последний ужин на ближней даче. В субботу. Берия, Хрущёв, Маленков — все присутствовали.
В воскресенье Сталин не позвонил никому. В понедельник начальник охраны сообщил о его заболевании.
Молотова и Микояна пригласили позже — когда всё уже было решено.
«Сталин лежал на диване. Глаза закрыты. Иногда он открывал их и пытался что-то говорить, но сознание к нему так и не вернулось».
Берия суетился рядом. Целовал руку.
А через два месяца, 1 мая 1953 года, на трибуне мавзолея — под ногами лежали забальзамированные Ленин и Сталин — Берия встал рядом с Молотовым и сказал тихо: «Я его убрал».
Молотов записал это. Слово в слово.
«Хотел, видимо, сочувствие моё вызвать. Сказал: "Я его убрал". Вроде посодействовал мне».
Берия был арестован в июне того же 1953 года — меньше чем через четыре месяца после этих слов. Расстрелян в декабре. Хрущёв переживёт его на двадцать лет, успеет оттепель, разоблачение культа личности и отставку. Маленков уйдёт тихо.
Молотов проживёт дольше всех. Умрёт в 1986 году, в девяносто шесть лет. Полину Жемчужину реабилитируют ещё в 1953-м — сразу после смерти Сталина. Они снова будут вместе.
Он видел, как строился СССР. Видел, как его переделывали. Видел, как под трибуной мавзолея лежит человек, которому он служил, а рядом стоит его убийца и говорит об этом вслух.
И всё равно считал Сталина правым в главном: те, против кого он боролся, действительно оказались внутри. Они пролезли. Переродили систему изнутри.
Вопрос только в том, кто именно боролся с чем.