Здесь все сначала
Если кто‑то хоть раз проводил ночь в палате родильного отделения — тот знает, каково это. Когда стоит шесть коек, кого‑то тошнит, у кого‑то начались роды и все дружно бегают… извините, писать. Ночь даётся трудно. А эта ночь выдалась особенно сложной.
Кровать, которую занимала Мэри, никто не занимал дольше суток. Туда клали либо (извините за прямоту) на аборт, либо тех, у кого ожидались скорые роды. Но в эту ночь Мэри крепко спала, убаюканная ровным дыханием и тиканьем настенных часов. Сквозь полуприкрытые шторы пробивался мягкий свет уличного фонаря, а за окном едва слышно шелестели листья. После шума общежития здесь, в палате, был тихий рай — покой, которого она не знала уже много месяцев.
Палата проснулась от резкого звона. Ольга — девушка, поступившая три дня назад на сохранение, — уронила кружку. Мы все подпрыгнули, как по команде.
— Простите, девочки, — застонала Ольга. — Поясница что‑то схватила, решила попить, да не дотянулась…
Светка подскочила, налила воды в стакан и подала Ольге:
— Оля, ты что‑то такая красная. Может, врача позовём?
— Да ну тебя, — отмахнулась Ольга. — Спина просто. Сейчас лягу поудобнее…
Но как только Ольга легла на спину, она снова вскрикнула. Светка, не дожидаясь одобрения, помчалась к врачу.
В палате началась беготня. Включили свет. Появились медсестра, врач, санитарка — убрать воду, чтобы никто не поскользнулся. Ольга начала плакать:
— Мне ещё месяц, доктор… Не молчите, что не так?
Врач слушала плод, мерила давление, принесли аппарат ЭКГ. Лицо у неё было такое, будто она решала сложную математическую задачу — хмурилась, кивала, вздыхала.
«Да лучше уж говори прямо, чем кивать головой и вздыхать, — подумала я. — Очень интересный подход у врачей — не договаривать. Особенно при таланте не уметь скрывать эмоции…»
Ольга тоже уже всё прочитала по лицу врача и молча вытирала слёзы. Мы пытались её успокоить:
— Оль, да всё нормально. Сейчас капельницу поставят и но‑шпу уколют.
Ах, эта но‑шпа — вечный анекдот нашего отделения! Её кололи всем: и кому вызывали роды, и кому прекращали, и кому токсикоз снимали. По утрам в процедурном лежал поднос со стопкой шприцов но‑шпы, и все вставали в очередь за своей дозой.
Ольгу увезли. Мы ещё повздыхали, попланировали её будущее: «Ну, может, всё обойдётся, полежит под наблюдением…». Успокаивали уже не Ольгу, а себя: «В тяжёлом случае врачи точно помогут и спасут ребенка».
Утром зашла медсестра и попросила собрать Ольгины вещи.
— Значит, Ольга не вернётся, — тихо сказала Светка.
Мы переглянулись. К нам возвращались только с ребёнком. Если ребёнка уже не было, в нашу палату не возвращались. Медсёстры нам не рассказывали подробностей — а может, сами не знали.
— А что с Ольгой‑то? — спросила Мэри, когда та меняла капельницу.
Медсестра на мгновение замерла, потом поправила манжету халата и тихо ответила:
— Дорогая, мы тут не спрашиваем о выбывших.
— Почему?
— Потому что если переживать за всех, кто ушёл отсюда… — она не договорила, только вздохнула и улыбнулась так, что всё стало ясно без слов.
Да, конечно. За годы работы они выработали этот защитный механизм: не принимать близко к сердцу то, что уже за пределами их рук. Не терзаться вопросами, не мучиться догадками. Просто делать своё дело здесь и сейчас — с теми, кто лежит на соседних койках, кто боится, надеется, ждёт.
Светка посмотрела на Мэри, прищурилась и спросила:
— Так, а ты чего тут сидишь и не планируешь?
Мэри погладила живот, прислушалась к внутреннему миру и спокойно ответила:
— Всё тихо. А что, должна?
— Ну, судя по занятой кровати, — ты должна была ещё вчера вечером, — хмыкнула Светка. — У нас тут график, знаешь ли. У этой койки строгий ежедневный план: аборт — роды — аборт — роды. А ты выбиваешься из графика!
Мэри рассмеялась:
— Может, мой малыш решил, что ему ещё рано. Он, знаете ли, любит комфорт. Сначала пусть папа закончит учёбу, найдёт работу, а потом уже я его представлю миру.
— Логично, — кивнула Светка. — Значит, у нас есть время доучить русский язык, составить бизнес‑план и накопить на коляску.
Мы засмеялись, и напряжение, висевшее в палате с ночи, наконец рассеялось. А за окном уже брезжил рассвет, и где‑то вдалеке раздавался крик новорождённого — первый звук новой жизни, который всегда напоминает: всё будет хорошо.
Мы ждали утренний осмотр. Что в нашей палате было хорошего — это наш врач: молодой, симпатичный, с ясными глазами и такой застенчивой улыбкой, что даже Оксанка, наша бывшая соседка, самая бойкая из нас, невольно смягчала тон, когда с ним говорила.
Будь мы постарше, мы бы, конечно, радовались опытному врачу — с сединой на висках, твёрдой рукой и мудрым взглядом. А нас, молодых и не потерявших вкус к жизни, радовала молодость и красота. Врач был настолько юн, что ещё краснел при нашем лёгком флирте — порозовеет, кашлянет и поспешит к следующей пациентке, будто спасаясь от соблазна.
Мы вспоминали каждую утреннюю встречу с Оксанкой — той самой, что выписалась пару дней назад. Она нещадно его, как у нас говорили, «кадрила»: то ресницами похлопает, то вздохнёт томно, то «случайно» рукав закатает повыше. А он — ни в какую: «Оксана, берегите себя, у вас давление…»
И вот он заходит — лёгкий шаг, белый халат, в руках планшет. Подходит к Мэри:
— Нам надо с вами на УЗИ. И напомните, когда у вас срок?
Мэри, не поднимая глаз, вздохнула:
— По занимаемой койке, девочки поставили срок на вчера.
Врач улыбнулся:
— Расскажите им, что в правилах есть исключения.
— Исключения… — Мэри закатила глаза. — Как вы любите эти исключения! Ненавижу ваши "оловянные" и "деревянные"!
Светка покосилась на меня, приподняв бровь:
— Чего это она?
Я улыбнулась:
— Это она о правилах русского языка. «Оловянный» пишется с двумя «н» и «деревянный» — тоже. И «стеклянный». Исключения!
Врач, будто не замечая нашего перешёптывания, мягко добавил:
— Ну что ж, исключения — они для того и существуют, чтобы их нарушать. Но только в хорошем смысле. Пойдёмте на УЗИ, посмотрим, как там ваш малыш.
Мэри поднялась, поправила халат, и мы все невольно залюбовались: как она идёт — плавно, с достоинством, будто не по больничному коридору, а по подиуму. Светка толкнула меня локтем:
— Вот бы мне так уметь. А то я, если встану резко, — чуть не падаю, если медленно — скриплю, как несмазанная дверь.
Пока не было Мэри, нам раздали завтрак: овсянку и по кусочку хлеба с маслом. Вы замечали, что такое вкусное масло — аккуратным кубиком, идеально мягкое, будто его специально согревали до нужной температуры, — было только в детском саду и вот здесь, в родильном отделении?
Я невольно улыбнулась, разглядывая этот масляный кубик. Прямо произведение искусства: ни слишком твёрдое, ни тающее — в самый раз.
— Ну что, пробуем? — подмигнула мне Люба, сидящая напротив.
— Пробуем, — кивнула я. — Знаешь, у меня такое чувство, будто я вернулась в садик. Помнишь, как там давали на полдник с маслом и стакан тёплого сладкого чая?
Люба рассмеялась, аккуратно намазывая масло на хлеб:
— Ещё бы компот из сухофруктов — и полный комплект! Я до сих пор помню тот вкус: сладкий, с нотками изюма и яблок…
— А я помню, как мы с подружками делились секретами за обеденным столом, — подхватила Наташа, откусывая кусочек. — «Я вырасту и буду балериной!» — рассказывала я.
— И что, стала балериной? — усмехнулась Люба.
— Нет, — хохотнула Наташа. — Стала бухгалтером. Но в душе всё равно балерина — по выходным танцую перед зеркалом в халате, пока муж не видит.
Мы дружно рассмеялись.
— А я вот мечтала быть врачом, — задумчиво сказала Люба. — И что в итоге? Работаю в рекламном агентстве, придумываю слоганы для корма собакам. «Хвостик будет счастлив!» — вот мой вклад в мировое искусство.
— Золотой стандарт родильного отделения! — торжественно провозгласила Наташа. — Пункт первый: масло должно быть кубиком. Пункт второй: оно должно таять на хлебе, но не на пальцах. Пункт третий: вызывать приступ ностальгии у всех пациенток.
— Принято единогласно, — подытожила Люба, поднимая кружку с чаем. — За идеальный завтрак, детские мечты и будущих чемпионов — хоть по фигурному катанию, хоть по рекламе собачьего корма!
Вернулась Мэри — не просто вошла, а словно вплыла, с той самой грацией, которой мы все втайне завидовали. Улыбка у неё была широкая, довольная, глаза блестели.
— Тост! Золотой стандарт русского застолья? — весело спросила она.
— Ничего особенного, — хором ответили мы. — Просто очередной завтрак, который возвращает нас в детство. И масло.
— Всё хорошо, — рассказала Мэри. — Малыш в порядке. И, похоже, решил ещё немного задержаться.
Врач, стоял у двери:
— Главное — не волнуйтесь. Всё идёт своим чередом. Природа знает лучше.
— А если природа ошибается? — не удержалась я.
— Тогда вмешиваемся мы, — спокойно ответил он. — Но пока повода нет. Берегите себя.
— Ну рассказывай? — хором выдохнули мы.
— Врач сказал: или перелечь на свободную койку, или ломать вашу систему и прогнозы коек, — пересказала Мэри, сдерживая смех. — Я ответила: «Я тут ещё полежу».
Мы покосились на Ольгину кровать — уже аккуратно застеленную свежим бельём, с подушкой, взбитой до идеальной округлости, и готовую к новой хозяйке.
— Значит, остаёшься на боевом посту? — уточнила Светка, кивая на Мэрину койку.
— Остаюсь, — подтвердила Мэри. — Пока не будет официального приказа от врача или от самого малыша.
— Логично, — одобрила я. — В конце концов, кто тут главный — система коек или будущий гражданин Кении и России в одном лице?
— Однозначно второе, — торжественно провозгласила Мэри и аккуратно опустилась на своё место, поправив атласный кардиган. — Тем более что я уже привыкла.
Мэри покачала головой, улыбаясь:
— Вы невозможные. Но с вами не соскучишься.
— В этом и есть наш секрет выживания, — подмигнула я. — Шутим, пока не родим. Или пока нас не выпишут. Что наступит раньше.
Оставайтесь с нами, чтобы узнать, как долго Мэри будет рядом и какие ещё истории подарит нам эта необычная палата. Подписывайтесь — продолжение следует!
а это ссылка на всю книгу