Вера запомнила тот вечер на всю жизнь. Ей было восемнадцать, она только что сдала последний школьный экзамен и чувствовала себя почти взрослой. Дима провожал её до подъезда, они задержались на кухне — родители уехали на дачу, можно было спокойно выпить чаю и впервые поцеловаться. Просто поцеловаться. Не больше.
Но когда в прихожей загремели ключи, Вера похолодела. Мать вернулась раньше. Галина Петровна вошла, скинула плащ и сразу прошла на кухню, откуда доносились голоса.
— Что здесь происходит? — спросила она ледяным тоном.
— Мам, мы просто чай пьём, — начала Вера, но мать уже смотрела на сбитое покрывало на диване.
— Я не слепая. Всё, доигралась, шлюха малолетняя.
Вера попыталась объяснить, но Галина Петровна не слушала. Она вообще никого не слушала, кроме своих фантазий. В семье все знали: мать больна ревностью. Она ревновала отца, Николая, к каждой проходящей женщине — к соседке, к продавщице в магазине, к своей собственной сестре. Устраивала скандалы, рылась в карманах, проверяла телефон. Отец — тихий, измученный человек — давно перестал спорить. Он понял: проще промолчать, чем разбудить эту истеричную бурю.
Когда Галина Петровна позвонила родителям Димы и потребовала «решать», Николай попробовал было возразить:
— Галя, может, не торопиться? Дети ещё…
— Молчи! — закричала мать, брызгая слюной. — Ты всегда их покрываешь! Думаешь, я не знаю, куда ты смотришь? На эту девчонку тоже смотришь! Вся в тебя, потаскуха!
Вера тогда не поняла, что мать имеет в виду. Потом, много лет спустя, психолог объяснит: Галина Петровна видела в любой женщине соперницу, даже в собственной дочери. И отец это знал. Знал — и молчал, лишь бы не нарваться на очередной скандал.
Отец сидел на кухонном табурете, когда мать орала, что Вера «распутная» и что «её надо срочно замуж, иначе позор на всю улицу». Он смотрел в пол и перебирал пальцами скатерть. Вера смотрела на него и ждала. Она ждала, что он скажет: «Остановитесь. Моя дочь не виновата. Я верю ей». Но отец молчал.
— Пап, — тихо позвала Вера.
Николай поднял глаза. В них была тоска и привычная покорность.
— Дочка, ты уж прости, — сказал он одними губами. — Мать не переспоришь. Надо делать, как она велит.
На следующий день состоялся семейный совет. Мать Димы плакала, Галина Петровна требовала свадьбу в течение месяца, а отец сидел в углу и кивал каждому её слову. Он даже не глядел на Веру.
Их расписали в ЗАГСе, без любви, без надежды. Вера надела платье с длинным рукавом, которое выбрала мать — «чтоб не позорилась». Дима стоял с каменным лицом. Отец держал букет невесты и не поднимал глаз.
Потом была казённая квартира матери Димы, ежедневные унижения, рождение сына в девятнадцать лет. Дима пил, бил её и кричал: «Из-за тебя!» Когда он однажды замахнулся на ребёнка, Вера подала на развод. Ей был двадцать один год.
Она вернулась к родителям, потому что больше некуда. И начался ад.
Мать съедала её заживо. Каждая каша была недоварена, каждый шаг — не туда. «Ты мне внука испортила, он в тебя нервный», «С такой рожей кто тебя возьмёт», «Я тебя спасла от позора, а ты мне ещё спасибо не сказала». Отец слушал всё это из соседней комнаты и молчал. Иногда он заходил на кухню, ставил перед Верой кружку с тёплым чаем и выходил обратно. Ни слова защиты. Ни «оставьте её в покое». Никогда.
Вера работала , училась на заочном, вытирала слёзы в ванной, чтобы ребёнок не видел. Однажды она сказала отцу:
— Ты же видишь, как она меня мучает. Почему ты ничего не сделаешь?
Николай вздохнул и ответил то, что Вера запомнила на всю жизнь:
— Ты же знаешь твою мать. Ей нельзя перечить. А мне деваться некуда.
— А мне? — спросила Вера.
Отец промолчал.
Она закончила институт с красным дипломом. Собрала чемодан, взяла сына за руку и уехала в другой город. На прощание мать кричала проклятия, а отец стоял на балконе и курил. Он даже не махнул рукой.
Через десять лет Вера сталаработать на высокой должности в крупной компании. Купила квартиру с панорамными окнами. Сын поступил в хороший университет. Но по вечерам она сидела у окна одна и смотрела на огни чужого города.
Мужчины попадались хорошие. Один предлагал руку и сердце — она отказалась. Второй был мягким и заботливым — он напоминал ей отца, и Вера чувствовала, как внутри поднимается отвращение. Третий пытался настоять на переезде к нему — Вера выставила его за дверь и сменила замки.
— Ты боишься довериться? — спросил как-то психолог, к которому она всё же пошла.
— Я не боюсь, — ответила Вера. — Я просто не хочу, чтобы кто-то другой принимал за меня решения. Или смотрел в сторону, когда меня топчут.
Она никогда не простила отца. Простить мать — ту, что была безумной, — было бы легче. Безумие не выбирают. Но отец был здоров, он всё понимал, он видел, как её ломают, и не сказал ни слова. Он предпочёл молчать, потому что боялся скандала. Потому что ему было «некуда деваться». Потому что он слушал жену, которая ревновала его по-сумасшедшему, и во всём подчинялся ей, даже когда речь шла о жизни собственной дочери.
Когда Вере позвонили, что отец при смерти, она не поехала. Сын спросил: «Мам, он же твой отец». Вера ответила: «Он был мужем своей жены. А отцом он перестал быть в тот вечер, когда промолчал».
В сорок два года она похоронила обоих родителей — мать умерла намного позже, чем отец , на похороны матери Вера не приезжала тоже. И на могилы никогда не ездила. Вместо цветов она разбила на балконе горшок с алоэ, который поливала раз в месяц.
А когда её собственный сын привёл домой девушку и сказал: «Мам, мы хотим жить вместе», Вера ответила:
— Это ваша жизнь. Решайте сами. И не спрашивайте у меня разрешения. Никогда.
Сын улыбнулся и обнял её. А Вера подумала: «Хоть один в этой семье получил свободу». И заплакала — не от счастья, а от горечи за ту восемнадцатилетнюю девочку, у которой отняли всё, потому что отец боялся своей безумной жены.
Простить она так и не смогла. Ни мать. Ни отца. Но своих детей не предаст.