Квартира, которую они снимали уже почти два года, находилась в панельной девятиэтажке на улице Маршала Захарова. Единственным её достоинством была близость к метро — семь минут пешком через дворы, мимо переполненной мусорки и ржавых гаражей.
Вера сидела на кухне, обхватив двумя руками кружку с травяным чаем, который ей посоветовал врач из женской консультации — «для успокоения нервов и профилактики тонуса матки», — и слушала, как муж в очередной раз набирает номер своей матери.
Был вторник, начало девятого вечера, за окном моросил апрельский дождь, превращая остатки снега в серую кашу. Вера думала о том, что ещё месяц назад у них был какой-то, пусть шаткий, но план, а теперь не осталось ничего, кроме этого телефонного звонка, который повторялся раз за разом.
Роман стоял у подоконника, прижав трубку плечом к уху, и свободной рукой нервно теребил край занавески, оставшейся от прежних жильцов — жёлтой, с выцветшими подсолнухами, которые Вера собиралась выбросить ещё в первый месяц, но так и не собралась.
Гудки прервались, и в трубке раздался знакомый, немного скрипучий голос Тамары Борисовны, свекрови, женщины шестидесяти двух лет, которая жила в просторной трёшке на Юго-Западной вместе со своим вторым мужем, Геннадием Семёновичем, бывшим подполковником таможенной службы, а ныне пенсионером, чьим главным занятием было коллекционирование моделей парусников в бутылках и ежедневная критика всего, что не соответствовало его представлениям о порядке.
— Мам, привет, это я опять, — начал Рома, и Вера сразу уловила в его голосе ту особую интонацию, которую она называла про себя «просительной», — смесь заискивания и обречённости, от которой ей всякий раз хотелось зажмуриться. — Ты только не бросай трубку сразу, как в прошлый раз, ладно? Я просто хочу ещё раз объяснить ситуацию, спокойно, без нервов. Мы не требуем, мы просим по-человечески. Пожалуйста, выслушай меня, пять минут, не больше.
Вера смотрела на мужа и думала о том, как сильно он изменился за последние полгода. Ей было тридцать три, ему тридцать четыре, они поженились два года назад. Поначалу всё шло ровно. Жили они весело, даже беспечно. Снимали сначала однушку, потом, когда поженились, перебрались в эту двушку, строили планы, копили на первый взнос по ипотеке, но копить получалось плохо, потому что тридцать пять тысяч в месяц уходило на аренду, а зарплаты у обоих были хоть и стабильные, но не такие, чтобы можно было всерьёз откладывать.
И всё равно они справлялись. Даже ездили в отпуск в Абхазию прошлым летом. Вера уже представляла, как они ещё годик подожмутся, накопят на первоначальный взнос и возьмут наконец свою квартиру, пусть даже в строящемся доме. А потом наступил декабрь, и Роме сообщили, что отдел продаж сокращают. Компания, которая ещё вчера казалась незыблемой, как скала, вдруг объявила о реструктуризации, и двенадцать человек, включая Рому, получили уведомления за два дня до Нового года.
Они тогда не испугались, вернее, испугались, но не смертельно, потому что Вера ещё работала, у неё была зарплата в пятьдесят пять тысяч, были кое-какие сбережения на карте — около ста двадцати тысяч.
Рома сказал, что после праздников обязательно найдёт что-нибудь, что он специалист с опытом, что у него связи, что знакомый коммерческий директор звал его в свою фирму ещё осенью. Но после праздников оказалось, что того директора самого уволили, а рынок автозапчастей встал из-за перебоев с поставками, и никому не нужны были менеджеры по продажам с зарплатными ожиданиями в восемьдесят тысяч. Рома искал работу три месяца, и за эти три месяца они проели половину сбережений, а потом Вера забеременела.
Новость оказалась радостной и страшной одновременно, как удар грома среди ясного неба. Они хотели ребёнка, но не сейчас, не в этой ситуации, когда у одного нет работы, а вторая не сможет работать в полную силу из-за токсикоза.
— Мам, ну послушай, — продолжал Рома в трубку, и его голос становился всё напряжённее, — я же не прошу тебя отдать нам квартиру. Я не прошу прописать нас. Я не прошу эту комнату на постоянной основе. Я прошу временно, на полгода, максимум на год, пустить нас в ту комнату, которая у вас пустует. Она же всё равно стоит закрытая. Геннадий Семёнович хранит там свои ящики с инструментами и старый велотренажёр, на котором никто не занимался с две тысячи пятнадцатого года. Мы бы эти ящики аккуратно сложили на балкон, балкон у вас застеклённый, тёплый, им там ничего не сделается. А велотренажёр можно поставить в вашу спальню, он же складной. Мы бы вас не стеснили, честное слово. Мы бы тихо сидели в своей комнате, готовили бы отдельно, когда кухня не занята, и вообще постарались бы быть незаметными.
Вера закрыла глаза и представила себе эту комнату, которую она видела, когда они с Ромой приезжали к свекрови на какой-то семейный обед. Комната была небольшая, метров четырнадцать, с окном во двор, и в ней действительно стояли стеллажи с какими-то коробками, старый компьютерный стол, заваленный журналами «За рулём» за девяностые годы, и упомянутый велотренажёр, покрытый слоем пыли в палец толщиной. Вера тогда ещё подумала: «Боже, сколько бесполезного хлама, и ведь никто никогда это не разберёт, так и будут стоять эти коробки до второго пришествия».
А теперь она думала об этой комнате как о спасении, как о земле обетованной, как о единственном месте в Москве, где её будущий ребёнок мог бы провести первый год жизни не под аккомпанемент мыслей о том, где взять деньги на очередную арендную плату.
— Рома, я тебя уже слышала, и ты меня слышал, — раздался в трубке голос Тамары Борисовны, и даже через динамик было слышно, как она раздражена. — Я тебе русским языком сказала: нет. Ты прекрасно знаешь, что Гена категорически против. Ему почти семьдесят лет, он заслужил покой на старости лет, а не кошмар с младенцем, который будет орать по ночам. Ты сам-то понимаешь, о чём просишь? Ты просишь меня поставить под угрозу мой брак. Гена прямо сказал: «Тома, если ты притащишь в дом молодую семью с грудничком, я уеду к дочери в Тверь, и мы будем жить раздельно». Ты хочешь, чтобы я в шестьдесят два года осталась одна? Чтобы мой муж, с которым я прожила двадцать лет, собрал чемоданы и уехал? Из-за того, что мой взрослый сын не может решить свои жилищные проблемы?
— Мам, он не уедет, это он просто пугает тебя, — Рома начал ходить по кухне из угла в угол. — Геннадий Семёнович любит тебя, он двадцать лет с тобой, ну куда он поедет? В Тверь? К дочери, которая с ним не разговаривает уже три года после того скандала с наследством? Ты сама-то в это веришь? Это просто отговорка, мам. Он просто не хочет временно поступиться своим комфортом, и ты выбираешь его комфорт, а не помощь сыну в критической ситуации. Ситуации, мам, когда решается, будет у твоего внука крыша над головой или нет. Ты это понимаешь?
— Не надо меня стыдить, Рома! — голос женщины сорвался на крик, и Вера вздрогнула, хотя слышала этот крик уже не в первый раз. — Я тебя родила, вырастила, выучила, я дала тебе всё, что могла! Квартиру, в которой ты вырос, мы продали, чтобы купить эту трёшку, и ты получил свою долю деньгами. На что ты их потратил? На машину, которую ты разбил через год, на поездки и рестораны. Я знаю, как вы жили! А теперь, когда ты всё прос.рал, ты идёшь ко мне и требуешь, чтобы я решила твои проблемы за свой счёт и за счёт моего мужа? А что, у Веры нет родителей? У неё есть мать, у неё есть отец, у них квартира на Войковской! Почему вы к ним не идёте? Почему вы именно на мне решили ездить?
Вера услышала это и сглотнула комок. Потому что именно этот аргумент — «у Веры есть родители» — Тамара Борисовна приводила каждый раз, и каждый раз Рома пытался объяснить, что родители Веры живут в двушке вместе с младшей сестрой Веры, Алиной, которая полтора года назад родила дочку и теперь жила с матерью и отцом, потому что с мужем развелась практически сразу после родов. В двухкомнатной квартире на Войковской ютились четверо: мать, отец, Алина и маленькая Сонечка, которой только-только исполнилось полтора года и которая уже требовала отдельного пространства. Если Вера с Романом и младенцем поедут туда, это будет означать, что в сорока восьми квадратных метрах окажутся семь человек, двое из которых маленькие дети.
— Мам, я тебе сто раз объяснял про Вериных родителей, — Рома почти кричал теперь, и Вера видела, как у него покраснели уши, что всегда случалось в моменты наивысшего напряжения. — Там двушка, там уже живут четверо, там просто нет места, физически нет! Куда нам там разместиться? В проходной комнате, где спят её родители? Ты это серьёзно предлагаешь? А у тебя стоит пустая комната с барахлом, которое никому не нужно! Ты просто не хочешь, мам, признай это честно! Ты не хочешь напрягаться, ты не хочешь менять свой уклад, ты не хочешь, чтобы Гена дулся на тебя. Проще отказать сыну, чем поговорить с мужем по-человечески!
— Всё, Рома, разговор окончен! — отрезала Тамара Борисовна. — Ты можешь звонить мне хоть сто раз, ответ не изменится. Я не буду разрушать свою семью ради того, чтобы ты мог и дальше ничего не делать для решения своих проблем. Ищи работу нормальную, снимайте квартиру подешевле, переезжайте в область, в конце концов! Миллионы людей как-то живут без того, чтобы висеть на шее у родителей. И Вере передай: если она ещё раз позвонит мне и будет рыдать в трубку, как в прошлый вторник, я просто заблокирую её номер. Я не обязана выслушивать истерики посторонней женщины. Воспитывай свою жену. Всё, пока.
Гудки. Роман медленно опустил руку с телефоном, посмотрел на Веру, и в его взгляде читалась такая смесь унижения и бессильной ярости, что Вере стало страшно за то, что он может сломаться под этим грузом, который навалился на них со всех сторон. Он сел на табуретку, упёр локти в колени и опустил голову на руки. Так он просидел минуту, другую, и Вера слышала его тяжёлое, прерывистое дыхание.
— Она заблокирует мой номер, — сказала Вера тихо, и это были первые слова, которые она произнесла за последние полчаса. — Посторонняя женщина. Я — посторонняя женщина. Жена её сына, мать её будущего внука. Посторонняя. Ром, ты это слышал? Ты понимаешь, что твоя мать только что сказала?
— Я слышал, Вер, — Рома не поднимал головы, и голос его звучал глухо, как из бочки. — Я всё слышал. И я не знаю, что делать. Честное слово, не знаю. Я думал, что если я буду звонить каждый день, если я буду объяснять, уговаривать, давить на жалость, то она смягчится. Но она не смягчается. Она только ещё больше ожесточается. И Геннадий Семёнович этот... Я ведь знаю, что это он всё. Это он настраивает её против нас. Раньше, до него, мать была другой. Она бы пустила. Я уверен, она бы пустила.
— Не надо про «раньше», Ром, — Вера встала, подошла к нему и положила руку на плечо. — «Раньше» было двадцать лет назад. А сейчас есть то, что есть. Есть женщина, которая выбирает мужа с его велотренажёром, а не сына с беременной женой. И это её выбор. Ты можешь звонить ей ещё сто раз, она его не изменит. Значит, надо думать, что делать нам.
Вера произнесла это, и в тот момент ей показалось, что она наконец-то приняла реальность такой, какая она есть, без иллюзий, без надежд на чудо. Но это ощущение длилось ровно до следующего утра, когда она проснулась с ноющей болью внизу живота и поняла, что лежать и ждать, пока ситуация разрешится сама собой, она больше не может. Ей нужна была эта комната. Ей нужна была определённость. И она решила действовать сама.
***
На следующий день, в среду, Вера дождалась, пока Рома уедет на очередное собеседование — на этот раз в какую-то фирму в Мытищах, которая искала менеджера по работе с регионами и обещала зарплату в шестьдесят пять тысяч, — и набрала номер Геннадия Семёновича.
Она знала, что это рискованный шаг. Свекровь она уже неоднократно пыталась разжалобить, и эффект был обратный: Тамара Борисовна только сильнее раздражалась и обвиняла Веру в том, что она «манипулирует» и «давит на больное».
Но Геннадий Семёнович — это была тёмная лошадка. Вера видела его всего несколько раз: на свадьбе, где он произнёс тост про «семейные ценности и государственные устои», на одном дне рождения Тамары Борисовны, где он рассказывал про свою коллекцию парусников, и ещё пару раз на каких-то общих застольях, где он в основном молчал и пил коньяк. Вера понимала, что именно он ключевая фигура в этом противостоянии, и что если бы его удалось переубедить, то и Тамара Борисовна, возможно, изменила бы позицию.
Гудки прозвучали пять раз, прежде чем Геннадий Семёнович снял трубку, и его «Алло» прозвучало сухо и настороженно, как будто он заранее знал, кто звонит и зачем.
— Геннадий Семёнович, это Вера, жена Романа, — она постаралась говорить максимально уважительно. — Вы меня простите, ради Бога, что я звоню вам напрямую. Я знаю, что Тамара Борисовна, наверное, будет недовольна. Но у меня ситуация такая, что я уже не знаю, к кому обращаться. Можно с вами поговорить откровенно? Не как с мужем свекрови, а просто как с человеком, как с мужчиной, который понимает, что такое ответственность за семью?
— Ну, говорите, — ответил Геннадий Семёнович после паузы, и Вера уловила в его голосе нотку любопытства, смешанного с осторожностью. — Только давайте без истерик, Вера. Я человек старый, а нервные клетки не восстанавливаются.
— Я без истерик, честное слово, — Вера глубоко вдохнула и начала говорить, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я просто хочу объяснить вам нашу ситуацию так, как она есть, без эмоций. Мы ждём ребёнка, я на тридцать пятой неделе. Рому сократили, он нашёл работу только недавно, зарплата пока шестьдесят тысяч. Из них тридцать мы отдаём за съёмную квартиру. Остаётся тридцать. На эти тридцать нам нужно купить еду, лекарства для меня — мне прописали препараты для сохранения, они стоят около четырёх тысяч в месяц, — подготовить хоть что-то к рождению ребёнка, и ещё оплачивать коммуналку, телефон, транспорт. Мы не вытягиваем, Геннадий Семёнович. Я не знаю, как мы будем платить за квартиру через месяц. Скорее всего, мы не сможем и тогда нас выселят. А у меня роды через три-четыре недели. Понимаете? Я рожу, и мне некуда будет идти с ребёнком. К родителям я не могу — там двушка, в которой уже живут четверо. У вас есть свободная комната. Я не прошу подарить нам её. Я прошу временно, на полгода, пустить нас в неё. Мы заплатим за неё, сколько скажете. Мы будем соблюдать все ваши правила. Я готова подписать любое соглашение, любой договор, где будет прописано, что через шесть месяцев мы съезжаем. Только дайте нам этот шанс, пожалуйста.
В трубке повисла долгая пауза. Вера слышала, как Геннадий Семёнович дышит размеренно, как человек, который привык всё взвешивать и не принимать скоропалительных решений. Потом он кашлянул и заговорил, и его голос звучал не зло, но твёрдо, как у человека, который уже всё для себя решил.
— Вера, я вас услышал. И то, что вы мне сейчас рассказали, я понимаю. Я не бессердечный человек, поверьте. Но вы должны понять и меня. Мне почти семьдесят лет. У меня гипертония, стенокардия, и врач категорически запретил мне любые стрессы. Жить с грудным ребёнком в одной квартире — это стресс, огромный стресс. Это бессонные ночи, это крики и постоянный бардак. Я на это не подписывался, когда женился на Тамаре. Мы покупали эту квартиру с расчётом на спокойную, тихую старость. И я не готов жертвовать своим здоровьем и своим покоем ради того, чтобы решать проблемы взрослых людей, которые должны были думать о последствиях раньше. Вы взрослые люди, Вера. Вы и Рома. То, что у вас нет жилья и нет денег, — это результат ваших собственных решений. Вы не копили, вы не страховались, вы жили сегодняшним днём. Это печально, но это не моя вина. И я не хочу расплачиваться за чужие ошибки своим здоровьем.
— Геннадий Семёнович, но при чём здесь ошибки? — Вера почувствовала, как к глазам подступают слёзы, и изо всех сил заморгала, чтобы не разреветься прямо в трубку. — Какие ошибки? Рома работал, его сократили, это не его вина, это просто рынок! Я работала до седьмого месяца, пока врач не сказал ложиться на сохранение! Мы не тунеядцы, не пьяницы, мы просто попали в трудную ситуацию, из которой не можем выбраться без помощи! И вы единственные, кто мог бы нам помочь, потому что у вас есть ресурс, который сейчас простаивает без дела. Комната стоит закрытая, в ней лежат вещи, которыми никто не пользуется. Неужели эти вещи важнее, чем благополучие вашего пасынка и его будущего ребёнка?
— Для меня — да, важнее, — отрезал Геннадий Семёнович, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на раздражение. — Потому что эти вещи — символ моего права на личное пространство. Я заслужил это право. Я работал сорок лет, я платил налоги, я содержал семью. И сейчас я хочу жить так, как я хочу, а не так, как нужно кому-то. Это моя квартира, Вера, мы купили её с Тамарой в браке, и я не позволю превращать её в проходной двор. Если Рома хочет — пусть приходит, я всегда рад его видеть. Но жить здесь — нет. Это моё окончательное слово. И Тамара меня в этом поддерживает, потому что она тоже устала и хочет покоя. Так что прекращайте эти звонки, Вера. И Роме скажите, чтобы не звонил матери с этим вопросом. Мы уже всё сказали. До свидания.
Он повесил трубку, не дожидаясь ответа, и Вера осталась сидеть на кухне, глядя на погасший экран телефона, по которому расплывались отвратительные жёлтые подсолнухи на занавеске. Она поняла, что проиграла. Они проиграли. Комнаты не будет. Никакого временного пристанища, никакой передышки. Будет только эта съёмная двушка с её тридцатью тысячами в месяц, и тридцать тысяч на всё остальное.
***
Когда Рома вернулся с собеседования — уставший, взъерошенный, но со сдержанным оптимизмом, потому что работодатель в Мытищах вроде бы проявил интерес и обещал перезвонить в пятницу, — Вера рассказала ему о своём разговоре с Геннадием Семёновичем. Он выслушал молча, не перебивая, и когда она закончила, просто кивнул, как будто ничего другого и не ожидал.
— Я же тебе говорил, Вер. Это бесполезно. Он упёртый как баран, этот старый хрыч. И мать за ним все повторяет. Им никто не нужен. Даже мы.
— Но это же твоя мать, Ром! — Вера не выдержала, сорвалась на крик, и этот крик, наверное, был слышен соседям за стенкой. — Твоя родная мать! Как она может так поступать? Как она может говорить, что я ей посторонняя? Как она может выбирать этого чужого мужика, который коллекционирует бутылки с корабликами, вместо собственного сына?! Я не понимаю этого, Ром, не понимаю! Моя мать, если бы у неё была свободная комната, она бы нас пустила не раздумывая, она бы сама предложила, она бы всё для нас сделала! А у твоей матери есть свободная комната, и она говорит нам — идите куда хотите, хоть в Тверь, хоть в Мытищи, хоть на вокзал, мне всё равно!
— Я не знаю, Вер, — Роман сидел на диване, опустив плечи, и выглядел так, как будто из него выпустили воздух. — Я правда не знаю, почему она так. Может, Гена её перевоспитал. Может, она всегда такой была, а я просто не замечал, потому что не было повода. Но факт остаётся фактом: она нас не пустит. И давить на неё дальше нет смысла. Она уже грозится номера блокировать. Давай просто примем это как данность и будем думать, что делать.
— А что делать, Ром? Что? — Вера опустилась рядом с ним на диван. Сидела, глядя в стену, и перебирала в уме варианты, один другого хуже.
— Я возьму подработку, — сказал Роман после долгой паузы. — Если меня возьмут в Мытищи, это шестьдесят пять тысяч. Плюс вечерами можно разгружать фуры на складе, я узнавал, там платят полторы тысячи за смену. Двадцать смен в месяц — ещё тридцать тысяч. Итого девяносто пять. Тридцать — за квартиру, шестьдесят пять остаётся. Уже жить можно. Крутиться можно.
— А спать ты когда будешь, Ром? — спросила Вера, и в этом вопросе не было иронии. — Если ты днём в Мытищах, а вечером на складе? Когда ты будешь спать? И когда ты будешь видеть ребёнка? И меня?
— Ну, значит, будем видеться по выходным, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая и жалкая. — Ничего, Вер. Миллионы людей так живут. Прорвёмся. Главное — чтобы ты родила нормально и чтобы ребёнок здоровый был. Остальное приложится.
***
Рожать Веру повезли в ночь на семнадцатое мая, на две недели раньше срока. Началось всё внезапно, как часто бывает у первородящих: она проснулась в три часа ночи от странного ощущения, добежала до туалета и поняла, что воды отошли. В этот момент её охватил такой ужас, что она закричала громко, разбудив и Романа, и, кажется, соседей во всём подъезде. Дальше всё было как в тумане: тряска в скорой, яркий свет операционной, резиновые перчатки врачей, чьи-то команды — «Тужься! Дыши! Давай ещё раз!» — и боль, такая всепоглощающая, что Вере казалось, будто она выворачивается наизнанку.
А потом крик. Тонкий, но самый прекрасный звук на свете, и мокрая, сморщенная девочка, которую положили ей на грудь. Вера, глядя на это крошечное личико с ещё не раскрывшимися до конца глазами, поняла, что теперь всё изменилось, что теперь есть кто-то, ради кого она будет бороться до конца, даже если весь мир будет против.
В роддоме они провели пять дней. Роман приезжал каждый вечер, привозил передачки и стоял под окнами, потому что внутрь не пускали из-за карантина. Он махал Вере рукой, а она махала ему в ответ с пятого этажа и думала о том, что он похудел ещё сильнее, что под глазами у него залегли глубокие тени.
А в день выписки, двадцать второго мая, когда Вера вышла из дверей роддома с дочкой на руках, она увидела Романа и его мать. Тамара Борисовна стояла чуть поодаль, с букетом розовых тюльпанов, одетая в светлый плащ и с неизменной укладкой. Вера на секунду замерла, не зная, как реагировать. Свекровь не звонила им уже две недели — после того памятного разговора с Геннадием Семёновичем отношения окончательно испортились, и Вера смирилась с тем, что бабушка её ребёнка не будет участвовать в их жизни.
Но Тамара Борисовна подошла сама. Протянула букет, заглянула в личико спящей девочки и вдруг заплакала.
— Девочка... — прошептала она, и голос её дрожал. — Моя внучка. Господи, какая маленькая. Вера, Рома, простите меня. Я не могу... Я просто не могу, и всё. Гена сказал — если я заикнусь о том, чтобы пустить вас, он подаст на развод. Он уже бумаги подготовил, показал мне вчера. Я не могу остаться одна, ребята. Я старая, мне страшно. Я не могу.
Вера посмотрела на эту женщину — её свекровь, мать её мужа, бабушку её дочери, — и поняла в этот момент окончательно и бесповоротно: они действительно одни. Никакой помощи не будет. Никакой свободной комнаты, никаких раскаявшихся свекровей, которые в последний момент передумают и распахнут двери. Есть только она, Рома, этот крошечный человек в конверте и съёмная двушка на улице Маршала Захарова, куда им сейчас предстоит вернуться.
— Мы справимся, Тамара Борисовна, — сказала Вера, и голос её прозвучал ровно, без злости, без обиды, просто как констатация факта. — Сами. Как-нибудь. Спасибо за цветы. Пойдём, Ром.
Роман взял у неё сумку с вещами, помог спуститься по ступенькам, придержал дверцу старенькой «Киа», которую ему одолжил коллега с новой работы, и они поехали домой — в свою съёмную квартиру, где их никто не ждал, где на кухне до сих пор висели жёлтые занавески с подсолнухами, где не было отдельной детской и даже пеленального столика не было, а была только гора коробок с приданым, которое Вера собрала на последние декретные.
Когда они поднимались в лифте, девочка проснулась и захныкала. Вера прижала её к себе крепче, чувствуя, как тёплый комочек прижимается к её груди, ища защиты. Лифт дёрнулся, остановился, двери с лязгом разъехались, и они вышли на площадку восьмого этажа, где горела одна-единственная тусклая лампочка.
Роман открыл дверь, пропустил Веру вперёд. Они прошли в комнату, и Вера осторожно, боясь потревожить, положила дочку на середину их двуспального дивана, где заранее было расстелено чистое бельё и приготовлена маленькая подушка, которую Вера сшила сама из старого пледа.
— Ну, вот мы и дома, — сказала она, и это слово — «дома» — прозвучало горько.
Это был не дом, это было временное пристанище, которое в любой момент могло перестать быть их, но другого дома у них не было, и, возможно, не будет ещё долго.
— Дома, — повторил Рома, обнял её за плечи и поцеловал в висок, а потом добавил то, что Вера уже знала, но что прозвучало сейчас как клятва. — Я справлюсь, Вер. Мы справимся. У нас получится. Это всё временно. Это всё пройдёт.
А где-то на Юго-Западной, в просторной трёшке с пустующей комнатой, Тамара Борисовна готовила обед, а Геннадий Семёнович в соседней комнате протирал стёкла своих бутылок с корабликами и думал о том, что он принял правильное решение, потому что его покой — это святое, а чужие проблемы должны решать те, кто их создал.