Она сказала это спокойно. Даже не подняла взгляд от тарелки.
Юля поперхнулась чаем.
Маргарита сидела напротив — в её, Юлиной, кухне, ела её, Юлину, еду — и говорила о трёх годах так, как говорят о погоде. Буднично. Без тени сомнения.
— Годика на три, — повторила Юля. — Ты это всерьёз?
— А что такого? — Маргарита пожала плечами. — Пока ребёнка в садик не устрою. Потом найду работу, может, и съеду. Что мне в деревне делать? Там никаких перспектив.
Юля поставила кружку на стол.
Тихо. Слишком тихо.
За окном шумел ноябрьский Бутово — далёкий, равнодушный. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Щёлкнул батарейный кран — отопление снова дёргалось.
А Маргарита тянулась за хлебом.
Эта квартира досталась Юле через восемь лет.
Восемь лет съёмных комнат, ночных смен, переработок. Восемь лет жизни в чужом пространстве — с чужими запахами, с чужими правилами, с ощущением временности, которое давит на плечи, как мокрая шуба.
Когда риелтор передал ей ключи — два ключа на кольце с пластиковым брелком в виде домика — Юля вышла на лестничную клетку и простояла там минут пять. Просто стояла и держала их в руке.
Домик.
Свой.
Маме она позвонила в тот же вечер. Тамара Викторовна плакала в трубку — от радости, от гордости, от облегчения. «Умница моя, — повторяла она, — я никогда в тебе не сомневалась».
— Мам, — сказала Юля, когда поток поздравлений немного иссяк. — Я тебя прошу об одном. Никому не говори. Никому из родственников.
— Почему? — удивилась мама.
— Потому что я знаю, чем это кончится.
Тамара Викторовна поклялась. Молчать, как могила. Она даже немного обиделась, что дочь вообще сочла нужным это уточнить.
Через месяц позвонила тётя Лида.
Юля не знала, злиться ей или смеяться. Наверное, надо было злиться, но в первую секунду она просто устала.
— Ну привет, племянница, — бодро начала Лидия. — Слышала, квартиру купила?
«Вот так», — подумала Юля.
Лидия говорила быстро, не давая вставить слово. Ритка такая умная, такая самостоятельная, в общежитие нельзя — там кошмар творится. А у тебя две комнаты, ты же одна живёшь, чего добру пропадать. Она поможет с ремонтом. Они будут помогать деньгами. Мы когда билеты возьмём — позвоним, дату сообщим.
— Встретишь её на вокзале.
И — короткие гудки.
Юля несколько секунд смотрела в телефон.
Потом перезвонила маме.
Тамара Викторовна оправдывалась, объясняла, что само вырвалось, что Лидка так просто не отстанет, что некрасиво всё-таки, мы же родня, ну что тебе стоит, потерпи немного, ради меня.
Ради меня.
Юля терпела.
Маргарита появилась в конце августа.
С двумя чемоданами и видом человека, который приехал не в гости, а на постоянное место жительства.
Комнату она захламила за неделю. Не специально — просто так получалось. Одежда оседала на стуле, потом перетекала на пол. Пустые стаканы стояли на подоконнике, на прикроватной тумбочке, однажды Юля нашла кружку в ванной, на краю раковины.
За собой Маргарита не убирала принципиально.
— Ты хозяйка, — объясняла она без злобы, как очевидную вещь. — Вот ты и ведёшь хозяйство.
— Я тебе не домработница.
— Никто так не говорил. Но раз ты живёшь в квартире и я живу в квартире — кто-то же должен убирать. Я на учёбе устаю.
Юля мыла посуду за двоих. Готовила. Загружала стиральную машину — и свои вещи, и Маргаритины, потому что иначе та ходила бы в мятом.
Три дня она не прикасалась к грязной посуде — ждала, выдержит ли Маргарита. Та выдержала легко: налила суп в немытую тарелку, пожала плечами — «в ней же еда была, не что-то противное» — и принялась есть.
После этого Юля перестала садиться с ней за один стол.
Осенью Маргарита сообщила, что беременна.
— Собираюсь парню своему радостную новость сообщить, — сказала она почти весело. — Наверное, к свадьбе готовиться будем.
Через два дня явилась поздно, от неё пахло вином, и она плакала в подушку.
— Не его, говорит. Не нужен ему.
Юля сидела на краю её кровати и смотрела на размытую тушь на щеке двоюродной сестры. Не своей сестры. Дальней родственницы, которую она видела три раза в жизни — на свадьбе, на похоронах деда и ещё однажды, давно, когда им обеим было лет по десять.
— Маме нужно сказать, — произнесла Юля.
— Она мне голову оторвёт.
— Зато заберёт домой.
Маргарита всхлипывала. Юля помогла ей лечь, укрыла пледом.
Свет на кухне она выключила в половине первого.
Утром Маргарита вышла на кухню как ни в чём не бывало. Открыла холодильник, достала вчерашний суп, плюхнулась на стул.
— Ты матери когда звонить собираешься?
— Зачем?
— Чтобы она за тебя билет купила. Или мне за свой счёт тебя отправлять?
Тогда Маргарита и произнесла это.
Годика на три.
Пока в садик не устрою.
Юля смотрела на неё. На этот спокойный профиль, на то, как она намазывает масло на хлеб — деловито, без спешки, — и чувствовала что-то странное.
Не злость. Злость давно прошла.
Что-то другое. Почти облегчение.
Потому что пока Маргарита не произнесла эти слова вслух — пока это оставалось просто хамством, просто беспорядком, просто неудобством — можно было продолжать терпеть. Убеждать себя, что это временно, что она уедет, что всё утрясётся.
Но «годика на три» — это был уже другой разговор.
Это была карта, выложенная на стол.
— Только попробуй звонить, — предупредила Маргарита, когда Юля достала телефон. — Я матери скажу, что ты не досмотрела. Придумаю что-нибудь. Тебя виноватой сделаю.
Юля посмотрела на неё. Долго.
Потом встала, вышла в коридор и набрала номер тёти Лиды.
Лидия приехала через три дня.
Маленькая, быстрая, с дорожной сумкой на плече и готовым приговором на лице. Юля открыла дверь, и тётя прошла мимо неё, не поздоровавшись, — прямо в комнату к Маргарите.
Оттуда доносился приглушённый разговор. Иногда — громче, иногда — почти тихо.
Юля пила чай на кухне и смотрела в окно.
Потом Лидия вышла.
— Значит, так, — начала она. — Что у тебя за квартира — я теперь сама вижу. Ремонт не начат, обстановка убогая. Ты Ритке нормальных условий создать не смогла.
— Тёть Лид.
— Что «тёть Лид»? Я ей доверила дочь, а ты что? Ты вообще за ней смотрела?
— Нет, — сказала Юля. — Я же сразу говорила.
— Ты говорила! А ребёнок что теперь? Ты понимаешь, что она в её положении вообще не должна была...
— Маргарите двадцать лет, — перебила Юля. — Она взрослый человек. Я ей не мать и не няня.
Лидия ещё что-то говорила. Долго. Юля слушала — или делала вид, что слушает, — и наливала вторую кружку.
Когда они наконец уехали — с чемоданами, с претензиями, с хлопнувшей дверью, — в квартире стало очень тихо.
Юля прошла по комнатам.
В той, где жила Маргарита, на полу осталась стопка ненужных тетрадей и одна серёжка — маленький золотой гвоздик. Юля подняла её, повертела в пальцах.
Положила на подоконник.
Открыла окно.
Ноябрьский воздух был холодный и пах прелыми листьями.
На следующий день Юля поехала в салон связи.
Новый номер ей выдали за пятнадцать минут. Она внесла в контакты несколько нужных: работа, врач, пара подруг.
Маме позвонила отдельно. Голос держала ровным.
— Мам, у меня новый номер. Запиши. И пожалуйста — никому. Если в этот раз не сдержишься, я просто перестану отвечать. Совсем.
Тамара Викторовна молчала секунды три.
— Хорошо, — сказала она наконец. Тихо. — Поняла.
Юля убрала телефон в карман.
На улице было ветрено. Она застегнула куртку до горла и пошла к метро — быстро, как человек, у которого есть куда идти.
Дома ждала пустая квартира.
Её квартира.