– Иди сюда. Смотри.
Сергей стоял у дивана на коленях, как будто молился, и тыкал пальцем в боковину. Я вошла с авоськой из «Пятёрочки», не сняв ещё пальто, и сразу поняла: сегодня будет.
– Я тебе говорю – иди сюда. Смотри, что она сделала.
Я подошла. Боковина у углового была располосована наискосок – четыре длинных борозды, кожзам завернулся бахромой. Я и так это знала. Я эту бахрому каждый вечер приглаживаю пальцем, когда он уходит на смену.
– Серёж, ну видела я, видела.
– Семьдесят восемь тысяч, Галь. Семьдесят восемь. Я кредит ещё восемь месяцев платить буду за это, восемь. А она его.
Тоня сидела на подоконнике и делала вид, что её здесь нет. Хвост обвила вокруг лап, смотрела в окно. Четыре года она у нас. Я её взяла котёнком у Лариски из терапии – мать-кошка под машину попала, котят раздавали в коробке из-под памперсов.
– Это кожзам. Он по определению такой. Ты сам выбирал.
– Я выбирал не для того, чтобы кошка драла. Я выбирал для нас. Мы пятнадцать лет ничего нового в дом не покупали, Галь. Пятнадцать. Помнишь холодильник «Бирюса», который ещё от твоей матери остался?
– Помню.
– Этот диван – первое за пятнадцать лет. Первое нормальное. И вот.
Он встал с колен, потёр ладонью лицо. У него после смены лицо такое – серое, с белыми разводами от пота, и пальцы жёлтые. Водит скорую двадцать второй год. Я знаю, как ему тяжело. Я ему сама капельницы ставила, когда поясницу сорвало.
– Серёж, давай по-человечески. Я когтеточку поставлю.
– Уже стоит. Год стоит. Она на неё ни разу не села.
– Я другую найду. С валерьянкой.
– Галя. – Он посмотрел на меня уже без злости, устало. – Я в пятницу везу её к Лидке.
В груди у меня что-то опустилось. Не сразу – а как лифт, по этажам. Лидка – его сестра, живёт в селе под Тулой, в доме после свекрови. Я была там два раза. Двор – мусор, ржавая «копейка» без колёс на кирпичах, и кошки. У неё во дворе уже три кошки. Соседи их подкармливают. Я знаю. У меня по средам в кабинете лежит её соседка с давлением, тётя Валя, она мне всё рассказывает.
– Серёж. Лида.
– Что Лида.
– Лида сама себя не помнит к вечеру. У неё во дворе уже три кошки, ты их видел? Худые, серые. Тётя Валя говорит, она их по три дня не кормит. Тоня там не выживет.
– Двор, сараи, мыши. Что ей ещё нужно. Кошка должна быть кошкой, Галь, а не обивщиком мебели.
Я не ответила. Я полезла в авоську, достала пачку «Вискаса», поставила Тоне миску. Тоня спрыгнула с подоконника, обошла Сергея по большой дуге, села к миске. Хвост подобрала к ногам. Я прищёлкнула языком – она подняла голову и моргнула.
Я открыла шкаф в прихожей. На верхней полке у меня лежит свёрток в полиэтилене. А под бельём, на нижней, у меня своя книжка – зелёная, советская ещё, на которую я с каждой смены по тысяче кладу. Четыре года уже. Серёжа про неё не знает, я ему про деньги не рассказываю – у нас так заведено, у него своя карта, у меня свой угол. В свёртке наверху – плед-травка, плотный, на тысячу восемьсот рублей. Я его на «Озоне» в марте взяла, когда стало понятно, что когтеточка не помогает. Я разложила плед на диване, аккуратно подтянула углы под подушки, провела ладонью.
– Это что ещё.
– Накидка. Чтобы лапки не цеплялись.
– То есть мы теперь под тряпкой жить будем.
– Серёж. Не тряпка. Плед.
– Тряпка. – Он подошёл, взялся пальцами за край, потянул, посмотрел на меня. – Семьдесят восемь тысяч, а сверху тряпка за полторы.
– Тысяча восемьсот.
– Какая разница.
Он отпустил край. Тоня закончила есть, подошла к дивану, понюхала плед. Запрыгнула на него, потопталась, легла. Поджала заднюю лапу – у неё всегда так, когда спит, левая подгибается, как будто сломанная, а она просто так лежит.
– Ну вот, – сказала я. – Видишь.
– Завтра поговорим. – Сергей пошёл переодеваться. Снял с вешалки чистую футболку, ушёл в ванную. Из-за двери: – В пятницу везу её, Галь. Можешь с ней ехать, если хочешь.
Я села на кухне у окна. Занавеска в горошек, я её ещё в девяносто восьмом купила, отстирывается плохо, но я не меняю. За окном горел четвёртый подъезд напротив – у мамы. Мама живёт в соседнем, на третьем этаже. У неё там ковёр на стене и фотографии в рамке – я с косичками, Серёжа с усами, наша свадьба. Тридцать два года в этом году.
Я смотрела на её окно и думала: пятница. Сегодня вторник. Три дня.
⁂
В среду я работала в первую смену. У меня в кабинете триста двенадцатый – процедурный, запах спирта, кушетка с клеёнкой, картотека в углу, очередь у двери. Я попадаю в вену с первого раза, меня и зовут к бабкам, у которых руки – верёвки. Лариска из терапии говорит: «Галь, у тебя золотые руки, ты как швея». Я молчу. Я двадцать восемь лет уже швея.
В десять пришла тётя Валя – та самая, соседка Лиды. Шестьдесят семь лет, давление двести на сто десять, лицо красное.
– Галечка, родная, голова раскалывается.
– Тёть Валь, ложитесь. Магнезия, как обычно.
Я ей вставила иголку, она вздохнула, прикрыла глаза. У меня было двадцать минут – магнезию надо медленно. Я села на табурет рядом.
– Тёть Валь, я хотела спросить.
– А?
– Лида ваша. Соседка. Как она там, как кошки её.
Тётя Валя открыла глаза.
– Лидка-то? Да как. Кошек уже четыре стало. Где-то подобрала ещё одну, рыжую. Я их с осени кормлю – она забывает. Раз в три дня вспомнит, банку «Китекэта» откроет, бросит на крыльцо – и всё. Они там у меня под забором живут, я им коробку поставила.
– Четыре.
– Четыре, да. И эта рыжая молодая, она ещё котят принесёт по весне. Я Лидке говорю: ты их стерилизуй. А она: «Тёть Валь, они дикие, как я их повезу». Дикие. – Она хмыкнула. – Они дикие, потому что она их не кормит. Зимой-то одна померзла прошлой – Васька, серый.
Я смотрела на иголку и кивала.
– Так что, Галь, если ты ещё кого ей привозить собралась – не надо. Не надо, родная, тебе говорю.
– Я и не собралась.
– Ну и слава Богу.
Магнезия дошла до конца. Я вынула иголку, прижала ваткой. Тётя Валя ушла в одиннадцать пятнадцать, я записала её в карточку. Потом был мужик с уколами от радикулита, потом девочка-практикантка с вопросом про шприцы. В обед я съела бутерброд у окна.
Вечером Сергей пришёл со смены поздно, в одиннадцать. Я подогрела ему макароны. Он сел, ел молча. Тоня лежала на пледе в гостиной, я уже её ужин поменяла – ему не видно отсюда.
– Серёж. Я сегодня с тётей Валей говорила.
– С какой.
– С Лидиной соседкой. У них в кабинете была.
– Ну.
– У Лиды уже четыре кошки. Одна померзла зимой. Соседка её кормит, не Лида. Тоню там не возьмёт никто – она же домашняя, не выживет.
Он поднял голову. Жевал.
– Галь. Бабьи сплетни. Тёть Валя тоже за восемьдесят, у неё уже всё мерещится.
– Ей шестьдесят семь.
– Ну неважно. – Он отложил вилку. – Я в пятницу везу. Я Лидке уже сказал.
– Когда сказал.
– Сегодня. Утром. Она согласная.
– Конечно согласная. Ей до Тони дела нет.
– Галь. Хватит. – Он встал. – Я кредит за этот диван платить буду до июня. До июня. Каждый месяц девять тысяч с моей карты уходят. Девять тысяч, которые мог бы тебе в обувь положить. А она его раздирает. Всё, тема закрыта.
Он ушёл смотреть телевизор. Сел на диван. Тоня встала, потянулась, перешла на кресло у окна. И больше не подходила.
Я мыла посуду и думала: четверг, пятница. У меня осталось два дня.
***
Четверг. С утра я была у мамы – пять минут пешком, тот же двор, соседний подъезд. Третий этаж, ковёр с оленями на стене с восемьдесят пятого года, в рамке у телевизора – я с косичками, Сергей с усами, наша свадьба в Доме культуры «Прогресс».
– Мам.
– Что, Галечка.
– Можно я кошку к тебе принесу.
Мама сидела на табурете у окна, чистила лук. Подняла голову, посмотрела на меня поверх очков.
– На сколько.
– Не знаю. На время. Может, на восемь месяцев.
– На восемь.
– Серёжа везти её хочет к Лидке. В село. Она там сдохнет.
Мама положила нож. Вытерла руки о фартук.
– Сергей.
– Да.
– Из-за кошки.
– Из-за дивана за семьдесят восемь тысяч. Тоня его ободрала.
Мама помолчала. Потом сказала:
– Неси. Места хватит. Куда ей деваться.
– Спасибо, мам.
– А ты сама-то.
– Что – сама.
– С Сергеем как.
Я не ответила. Подошла, поцеловала её в висок – у неё там пахнет ромашковым шампунем, она его уже лет десять покупает. Пошла домой собираться. Достала из-под белья ту самую зелёную книжку. Шестьдесят тысяч с копейками. На всякий случай копила – не знала, на какой. Теперь знаю.
Сергей в три пришёл со смены. Сел на диван – на голый, без пледа, я его убрала с утра, чтобы не цеплять. Включил «Россию 24». Тоня смотрела на него с подоконника и не подходила. Она его ещё со среды не подпускала – с того раза, как он накидку сорвал.
А накидку он сорвал во вторник вечером, после нашего разговора на кухне. Я об этом не успела сказать – голова другим была забита. Зашёл в гостиную, увидел плед, взялся обеими руками за углы, дёрнул, скомкал, понёс в ванную. Я слышала, как открылась стиральная машина – он её на девяносто градусов поставил. На самом длинном. Травка-плед на девяноста градусах – он знал, что делает. Сел потом, посмотрел на меня:
– Я не для того диван брал, чтобы он под тряпкой стоял.
Тоня в этот момент сидела у его ног. Он, не глядя, сдвинул её ногой – не пнул, нет, но и не остановился. Тоня отскочила и больше к нему не подходила.
И вот в четверг, в три, он сидит, и Тоня смотрит на него с подоконника. И я смотрю на них обоих.
– Серёж.
– А?
– Ты завтра во сколько её везти собрался.
– В шесть утра. Чтобы к обеду быть.
– Понятно.
Я вышла в прихожую. Сняла с верхней полки переноску – ту самую, в которой Тоню от Лариски нёс. Серая, с дверцей. Прищёлкнула языком. Тоня спрыгнула, подошла, потёрлась о ноги. Я её взяла – она у меня под мышкой лежит, как полотенце, я её четыре года так ношу. Опустила в переноску. Она даже не пикнула.
– Ты куда.
– К маме.
– На ночь.
– На дольше.
Он встал. Подошёл к двери.
– Галь. Ты что.
– Я к маме. Серёж. На время.
– На какое время.
– На восемь месяцев. Пока ты кредит закроешь.
Он посмотрел на меня. Потом на переноску. Потом снова на меня.
– Это ты сейчас серьёзно.
– Серьёзно.
Я открыла дверь. Вышла на площадку. Спустилась на первый этаж, пересекла двор – десять метров, не больше. Поднялась на третий в соседнем подъезде. Мама открыла, увидела переноску, кивнула. Я выпустила Тоню. Она вышла, обошла прихожую, понюхала ковёр, зашла в комнату.
Я вернулась к Сергею. Он сидел на том же месте. Голая обивка, без пледа, без Тони, без меня.
Я зашла на кухню, открыла шкаф, достала из-под белья зелёную книжку. Положила перед ним.
– Что это.
– Шестьдесят тысяч. С копейками. На остаток твоего кредита. Хватит почти на всё – доплатишь сам.
– Галь.
– Дальше – твой диван, Серёж. Твоя сестра, твоя пятница. Я к маме на эти восемь месяцев. Закроешь – позвони. Не закроешь – не звони.
Я взяла с вешалки пальто. Сумку с вещами я уже утром отнесла маме – пока он на смене был. Открыла дверь.
– Галя. Из-за кошки.
– Из-за того, как ты с ней. И со мной.
Закрыла дверь. На лестничной клетке пахло чужими щами. Я постояла, выдохнула. Спустилась.
***
В подъезде у мамы на втором этаже всегда горит лампочка – соседи скидываются, меняют сами. У нас в подъезде она перегорела ещё в августе. Я поднялась на третий, мама открыла, не сказала ничего. Тоня сидела на кухне на табурете, мама ей положила одеяло.
Я села рядом. Прищёлкнула языком. Тоня подняла ухо.
Мама налила мне чаю. Сказала:
– Ну вот. Живи.
Я кивнула.
В девять вечера в окно я видела, как у нас в квартире горит свет в гостиной. Сергей сидел один. Тень в окне.
Лампочка у нас тоже не горит.
***
Снег лёг на банки на балконе, а я всё ещё стелю простыню на мамином диване. На том самом, под ковром с оленями. Простыня в цветочек, я её привезла из дома – единственное, что взяла из спальни.
Сергей деньги со стола не взял. Я знаю – соседка по нашему этажу, Алла Викторовна, заходила к нему на той неделе занять соли. Сказала потом мне на лестнице: книжка лежит на столе в кухне, та же зелёная, никто не трогал. Алла Викторовна это рассказала шёпотом, между этажами, как будто мы преступление обсуждаем.
К маме он поднимался один раз. В субботу. Постучал, мама открыла. Он стоял на пороге, не зашёл. Сказал:
– Галь. Поговорим.
Я вышла. Тоня в этот момент была на кухне – услышала его голос и ушла под кровать в комнату. Под мамину кровать с панцирной сеткой. Я знаю, потому что искала её потом два часа.
– Я не пришёл за тобой, – сказал Сергей. – Я просто спросить хотел.
– О чём.
– Кошка как.
– Хорошо. Ест. Спит.
– Ну ладно. – Он постоял ещё. – Я Лидке отбой дал. В село не повёз.
– Хорошо.
– Я думал.
– Думай дальше.
Он развернулся и пошёл вниз. С лестницы было слышно, как он останавливался на каждой площадке.
***
Сергей теперь курит во дворе – не на своём балконе, а спускается вниз. Из маминой кухни через занавеску – та же горошком, у нас одинаковые, мы вместе покупали в девяносто восьмом – видно его в синей куртке у нашего подъезда. Стоит, курит, смотрит на третий этаж напротив. Я отступаю от окна.
Накидка-травка теперь лежит у мамы на кушетке. Я её отстирала вручную, в ванной, тёплой водой – она после девяноста градусов села, но не сильно, ещё годится. Тоня на ней спит каждый вечер. Поджимает левую заднюю – ту, которая у неё всегда подгибается, как сломанная.
Один раз я в подъезде прищёлкнула языком – так, по привычке, проверяла, тут ли она, у соседки внизу была. И Тоня прибежала. С маминой кухни. На третий этаж, через коридор, в прихожую. Села под закрытой дверью. Не царапается, не мяукает. Просто сидит и ждёт.
Я её взяла на руки. Она у меня под мышкой – как полотенце. Четыре года.
Кошка четыре года спала у моих ног – а из-за дивана за семьдесят восемь тысяч муж был готов отвезти её туда, где она не выживет. Я положила шестьдесят тысяч ему на стол и ушла на восемь месяцев в соседний подъезд – это защита Тони или способ ткнуть его носом в его «принцип»? А вы бы что выбрали на моём месте – мебель за семьдесят восемь или кошку, которая четыре года спит у ног?