Сейлем знал, что его проклятие — цветы. Не клыки, как у оборотня, и не иглы ежа-человека, а вот это: когда он нервничал, из его запястий прорастали тонкие стебли. И чем сильнее страх — тем они длиннее и толще. Чем глубже уязвимость — тем острее их шипы.
Он пятнадцать лет скрывал это. Носил плотные рукава, врал о старой незаживающей ожоговой ране, уходил в ванную комнату «поправить бинты». Любовные связи заканчивались, едва начинаясь: стоило кому-то дотронуться до его рук в минуту истинной близости, как юноша чувствовал под кожей зуд, а от волнения из-под манжет вылезали колючие лозы. Одна девушка закричала и с тех пор даже не здоровалась с ним. Другая попыталась их срезать. Раны кровоточили и не заживали трое суток.
Сейчас он сидел на краю кровати в крошечной комнате Астрид, сжимая пальцы так, что побелели костяшки. За окном темнел лес, а на столе горел единственный светильник из высушенной тыквы-светлянки. Девушка мыла чашки за ширмой, напевала что-то про одуванчиковый дождь, и Сейлем знал: если он не сделает это сейчас — то не сможет никогда.
— Астрид, — его голос сел на первом слоге.
Она выглянула, улыбнулась краешком рта. Такая простая. Без заклинаний красоты, с веснушками на переносице и вечно растрепанной рыжей косой. Её руки пахли мятой и воском — она работала в мастерской свечных дел.
— Ты какой-то зажатый, — заметила она, — Как бутон цветка перед заморозками.
— Потому что я, — Сейлем запнулся, — Я, наверное, замороженный. Неправильный.
Она подошла и села рядом, не касаясь. Это было её невероятное умение — присутствовать, не давя. Он почувствовал, как под кожей левого запястья шевельнулся, щекоча, побег. Маленький, пока ещё. Предупреждение.
— Я всегда ношу длинные рукава, — начал он тихо, — Даже в бане. Даже в тот день, когда мы купались в Лунном озере, я убеждал тебя, что мне так удобнее. На самом деле... Мне было страшно...
Девушка молчала. Её зрачки чуть расширились — она слушала по-настоящему, без дежурного «всё нормально».
— Если я волнуюсь, — выдохнул юноша, — Из меня растут цветы. И они...
Он закрыл глаза. Потому что врать дальше было тяжелее всего:
— Это не обычные цветы. Это... Они как крапива, только хуже. Они всегда режут. Когда я нервничаю, когда я смущаюсь. Но когда я пугаюсь, что меня отвергнут, они становятся ядовитыми. Однажды я поцарапал себя в кошмарном сне, и три дня не мог нормально дышать. А, срезая их, я снова делаю больно... Неправильный...
Он замолчал. В комнате стало так тихо, что было слышно, как шипит свечка в тыкве-светляке.
Астрид медленно протянула руку.
— Можно? — спросила она одними губами.
Сейлем кивнул, чувствуя, как горло сдавливает железный обруч.
Она очень аккуратно взяла его за левое запястье. Её пальцы были шершавыми от работы, но тёплыми. И когда она чуть сдвинула манжет рубахи, наружу выползли стебли. Несколько. Пять тонких плетистых побега, обвитых мелкими шипами. Но сейчас, в полумраке комнатки, они отливали серебром, будто внутри каждого стебля текла ртуть.
— Ух ты, — выдохнула девушка. Не «ой». Не «что это». Не отшатнулась.
— Они красивые, — сказала она почти шёпотом, — Похожи на лунный плющ. Смотри, у них даже точки на листьях, как звёзды. Красиво...
А он смотрел не на цветы — на её лицо. И не верил... Там не было ни брезгливости, ни страха. Только любопытство. Только нежность, как у ребёнка, который увидел чудо и замер в восторге.
— Они же колются, — прохрипел он.
— Знаю. Но ты же не бьёшь меня ими. Они просто растут. И они - это ты.
Она осторожно, кончиком мизинца, погладила самый маленький листок. И случилось то, чего Сейлем не ожидал: стебли... Перестали колоть. Они расслабились. Шипы втянулись обратно в кору, как у розы, которую перестали сжимать. И по всей длине появились, а потом распустились бутоны. Крошечные, бледно-золотые, с запахом утреннего тумана и яблок.
— Ох, — Астрид подалась вперёд, — Они никогда не цвели?
— Никогда, — выдохнул юноша, и оказалось, что он плачет.
Слёзы текли молча, без всхлипов, просто вода по щекам. Потому что пятнадцать лет он носил в себе это чудовище, эту тайну, этот позор — а оказалось, всё, что было нужно цветам, это чтобы кто-то сказал: «Они красивые». И не испугался.
Она придвинулась ближе, осторожно обняла его за плечи, не касаясь запястий. И впервые за взрослую жизнь он позволил себе уронить голову на чужое плечо. Позволил себе быть слабым. Дрожащим. С мокрым лицом и цветущими венами.
— Спасибо, что показал, — прошептала она в его волосы, — Я знала, что ты что-то прячешь. Думала, что-то страшное. А это просто сад.
Он засмеялся сквозь слёзы, горько и светло.
— Ты не боишься, что ночью они тебя оплетут?
— Оплетут? — переспросила она серьёзно. — Сейлем, милый. Если эти цветы решат меня обнять — я только за. Главное, не срезай их больше, ладно? Они же живые.
И в этот момент что-то щёлкнуло у него в груди. Где-то глубоко, там, где жил старый страх быть разрушенным чужим прикосновением. Оказалось, что прикосновение может не разрушать. Оно может разрешать.
Ночью они лежали в обнимку, и стебли с запястий вытянулись сами, легли поверх её руки, как линии на карте. Ни одного шипа. И по всей длине мягко сияли золотые цветы, которые раньше ни разу не распускались. Он наконец-то спал без свитера.
Это был самый маленький, но такой важный, шаг в его жизни — просто показать запястья. И самый большой — позволить им зацвести.