Кишинёв в конце августа стоит горячий, лёгкий, с долгим запахом раннего винограда и пыли с новостроек. На бульваре Ленина в третьем тресте «Кишинёвстрой» уже к девяти открыты все окна, и над улицей плывёт голос диспетчерской: к пятому ноября положено сдавать два жилых дома в Рышкановке-2, на дворе двадцать седьмое августа, и в коридорах на каждом этаже понедельник чувствуется как маленькая стройка с собственным расписанием.
В производственно-техническом отделе третьего управления, на четвёртом этаже здания на улице Лазо, старший инженер Алёна БостАн сидела за столом, обложенная папками. Ей двадцать четыре, у неё чёрные коротко стриженые волосы, синий рабочий халат поверх простого ситцевого платья. Она потянулась к телефону, набрала четыре цифры внутреннего номера и подождала, пока в трубке не отозвался ровный голос Лидии Григорьевны ДамьЯнович.
— Лидия Григорьевна, доброе утро. Мне Григория Архиповича, пожалуйста. У меня третий день стоят вопросы по балконным узлам на девятнадцать дробь один.
— Алёна Анатольевна, главный сегодня на больничном, — сказала Лидия Григорьевна. — Звонил с утра, температурит. Будет в среду.
Алёна положила трубку и осталась смотреть в раскрытую папку. На листе расчёта ребёр жёсткости для консольных балконных плит, который выполнил главный инженер третьего управления МанЯйло Григорий Архипович, не было ни строчки про коэффициент на просадочные грунты Рышкановки и ни одной проверки на момент опрокидывания при максимальной ветровой нагрузке у восьмого и девятого этажей. Алёна была молодой специалист, год после политеха, и уже три раза подходила к Маняйло с этим листом. Тот каждый раз смотрел на неё мягко, улыбался и говорил: «Алёна, посмотрите внимательно, там стандартная схема СНиП, я считал по ней пятнадцать лет. У меня объекты сдавали без замечаний».
Она встала, прошла по коридору к заместителю главного инженера по производству, Овидию Карповичу, и положила перед ним лист. Овидий Карпович долго листал чертежи, потёр шею и сказал:
— В балконных консолях я слабый. У Григория Архиповича своя методика. Ждите его в среду.
Алёна вернулась к себе. В одиннадцать часов двадцать три минуты в открытое окно ПТО вдруг ударил со стороны Рышкановки глухой, протяжный треск — будто что-то очень тяжёлое сорвалось и долго ехало по железу вниз. Через минуту зазвонил телефон.
— Алёна Анатольевна, на девятнадцать дробь один балконы пошли с восьмого и девятого. Во дворе кричат, скорую вызвали.
Дальше всё пошло быстро. К двум часам на объекте уже работали следователь городской прокуратуры, представители Минстроя, инженеры технадзора и комиссия треста. Маняйло приехал к двум, бледный, в плаще поверх свитера, всё ещё якобы больной. Он молча обошёл обломки, постоял у торцевой стены, на которой над пустотой висели рваные арматурные прутья, и ни на кого не посмотрел.
К вечеру в больнице уже лежали трое: маляр-штукатур Феодосия ТоАдер с переломом ключицы и сотрясением, её напарница Нина ЛужАн с рваной раной голени и пожилая Параскева ИордАкий, шедшая в булочную и оказавшаяся не в том месте. Все три выжили; в шестой палате Тоадер первым делом спросила сиделку, не приехал ли её первоклассник Ион, и сиделка погладила её по руке и пообещала, что муж приведёт.
Город узнал об аварии в тот же вечер. К утру вторника на стройку приехала комиссия Минстроя во главе с заместителем министра, и через неделю стало ясно: причина — расчётная. На листе главного инженера не хватало коэффициентов, без которых торцевая стена при сильном порыве с северо-запада становилась слишком слабой. Маняйло на первом допросе ровным голосом повторил, что расчёт был выполнен по СНиП, а порыв оказался нештатным. Следователь Кишинёвского городского отдела МорАриу записал и отпустил его под подписку.
На том дело и шло бы как обычная производственная халатность, если бы в эти же дни в отделе кадров треста на бульваре Ленина не сидел над чужими личными делами молодой инспектор Эмиль БэдэрЭу.
Бэдэрэу было двадцать шесть, он был молдаванин из села Костешты, в апреле женился на учительнице русского языка одиннадцатой кишинёвской школы Виорике и снимал с ней одну комнату на Бендерской. Он закончил экономический факультет политеха в прошлом году и шёл по новой инструкции Минстроя от мая семьдесят третьего, по которой все тресты обязаны были раз в год сверять дипломы своих руководящих инженерно-технических работников. В большинстве трестов инструкцию исполняли поверхностно: звонили в вуз, слышали «есть такой» и ставили галочку. Бэдэрэу хотел письменных подтверждений. Начальник отдела кадров Тимофей Аркадиевич ДелакЕу, выслушав его, пожал плечами:
— Пробуй, если есть время. В первую очередь — текущие задачи.
Бэдэрэу пробовал каждый вечер после работы. К одиннадцатому сентября очередь дошла до личного дела главного инженера третьего управления. На бумаге всё было гладко: Маняйло Григорий Архипович, выпускник Иркутского политехнического института шестьдесят первого года, инженер-строитель, специальность тысяча двести два, диплом серии Б номер четыреста восемьдесят семь тысяч шестьсот пятьдесят один. Бэдэрэу составил запрос, заверил у Делакеу и в тот же день отправил в Иркутск.
Дома вечером он рассказал ВиОрике, что сделал запрос про главного инженера. Виорика разогревала мамалыгу, поставила перед мужем тарелку с брынзой и спросила:
— Эмиль, всё в порядке?
— В порядке, — сказал Бэдэрэу. — Кадры, оказывается, не пустая работа.
Двадцать восьмого сентября из Иркутска пришёл ответ. Бэдэрэу принёс его в кабинет и положил перед собой так, будто перед ним лежал не лист бумаги, а трещина в стене. В письме проректор Иркутского политеха РАевич сообщал, что Маняйло Григорий Архипович в списках студентов и выпускников института ни в одном году с пятьдесят седьмого по шестьдесят пятый не значится. Зато есть выпускник шестьдесят первого года инженер-строитель Маняйло Геннадий Николаевич, тридцать девятого года рождения, с серией и номером диплома Б четыреста восемьдесят семь тысяч шестьсот пятьдесят один. По последним сведениям деканата — главный инженер Иркутского завода тяжёлого машиностроения. К письму была подшита фотокопия диплома из архивной карточки.
Бэдэрэу дочитал, поправил очки и пошёл к Делакеу. Делакеу прочёл, тихо выругался по-молдавски и снял трубку городского отдела милиции.
К концу сентября дело Маняйло перестало быть просто «обрушением». Морариу возбудил уголовное дело по двум статьям — сто девяносто шестой части второй и сто семьдесят второй УК Молдавской ССР — и пригласил на консультацию проректора по учебной работе Кишинёвского политеха профессора Дмитрия Тарасовича КостЕа.
Костеа было шестьдесят один, он был молдаванин из Сорокского уезда, член-корреспондент республиканской академии, заведовал кафедрой строительной механики и двадцать восемь лет жил в одном и том же кабинете на втором этаже политеха. У него было спокойное, ровное лицо человека, который очень редко поднимает голос, и привычка смотреть в окно, когда нужно подумать. Он прочитал ответ из Иркутска, изучил техническое заключение Львовского зонального проектного института по обрушению балконов и сказал Бэдэрэу негромко:
— Молодой человек, я полечу в Иркутск. Это уже не кадровый случай, это пятно на профессии. У меня там есть сокурсники по строительному, договоримся через ректорат.
Восьмого октября Костеа улетел. В Иркутске он встретился с проректором Раевичем, поднял в архиве института дипломную ведомость шестьдесят первого года и оригиналы протоколов государственной экзаменационной комиссии. В одной из строк значился Маняйло Геннадий Николаевич; Григория Архиповича в ведомости не было ни в одной форме обучения. Из политеха Костеа проехал на завод тяжёлого машиностроения, попросил пригласить главного инженера. Геннадий Николаевич, тяжеловатый рослый человек с лысиной на затылке, выслушал, достал из сейфа собственный диплом, положил перед Костеа и написал короткое заявление:
«Свой диплом со дня получения 28 июня 1961 года не терял, в Иркутском политехническом институте за дубликатами не обращался ни разу, имени-отчества „Григорий Архипович“ не имею и иметь не мог».
Костеа спрятал заверенную копию в портфель и вечером в номере гостиницы «Сибирь» написал в своём ежедневнике одну фразу: «Двенадцать лет. Серия Б, четыреста восемьдесят семь шестьсот пятьдесят один».
Пока Костеа был в Иркутске, Бэдэрэу не сидел сложа руки. Он отправил запрос в военкомат Забайкальского военного округа, и девятнадцатого октября оттуда пришло личное дело офицера запаса Маняйло Григория Архиповича. В деле значилось: Тульское военно-техническое училище, выпуск пятьдесят шестого года, замполит инженерно-сапёрной роты, служба в сорок седьмой отдельной дорожно-строительной части на станции Безречная Забайкальского округа с пятьдесят шестого по апрель шестьдесят первого. Запись об увольнении сухая: «уволен в запас без права на дальнейшую военную службу по основанию утраты доверия командования». Никакого высшего гражданского образования в личном деле офицера не значилось вовсе.
Бэдэрэу сел и расписал на одном листе хронологию. С пятьдесят шестого по апрель шестьдесят первого Маняйло — офицер в Забайкалье. В апреле демобилизован. В июне того же года, согласно его собственной трудовой книжке, получает диплом ИПИ. В августе — устраивается прорабом в Чите. Пять лет очной учёбы в институте, для которых не было ни одного календарного дня, физически не могли уместиться между Тулой и Забайкальем. В графе «итого» Бэдэрэу написал короткое слово: «Невозможно».
Третьего ноября Морариу получил из криминалистической лаборатории Кишинёвского управления уголовного розыска заключение почерковеда Сергейчик и эксперта-документоведа Сорокина. Бланк диплома, принадлежащего якобы Маняйло Григорию Архиповичу, был подлинный — настоящий бланк ИПИ выпуска шестьдесят первого года. Печать была подлинной, оттиск её совпадал с образцом. Но имя «Григорий Архипович» и год рождения «тысяча девятьсот двадцать девять» вписаны другой рукой, другими чернилами, по следам подчистки; печать оттиснута на один-три месяца позже остального бланка.
Параллельно из бухгалтерии Иркутского политеха к делу подшили платёжные ведомости за лето шестьдесят первого: за выдачу дубликатов и переоформление дипломов в архиве института никаких сумм Маняйло Геннадий Николаевич не вносил, а другого Маняйло в ведомостях вообще не существовало. Бэдэрэу подшил ведомости рядом с ответом проректора Раевича и положил красный карандаш сверху, чтобы папка не закрывалась слишком плотно.
— Григорий Архипович, — заметил Костеа, когда они в первый раз сложили все бумаги вместе, — этот человек не ломается от вопроса. Очная ставка — единственное, что его остановит.
Морариу согласился. И Геннадий Николаевич Маняйло, реальный однофамилец, в это самое время уже ехал на курсы руководителей машиностроения в Москве и спокойно согласился сделать однодневный крюк через Кишинёв.
Пятого ноября в одиннадцать сорок утра в кабинете старшего следователя Кишинёвского городского отдела сидели четверо. За столом — Морариу с папкой. Справа у окна — Костеа в сером твидовом пиджаке, с руками, спокойно лежащими на коленях. У стенки на стуле — Бэдэрэу с раскрытым блокнотом и тонкой шариковой ручкой. Напротив окна, на отдельном стуле, — Григорий Архипович в костюме-двойке, тёмно-синий галстук, лёгкая проседь в тёмных волосах, голос мягкий, привычно доверительный.
Морариу попросил ввести второго свидетеля. Геннадий Николаевич Маняйло вошёл, кивнул всем и сел сбоку от стола. Он был на пятнадцать сантиметров выше Григория Архиповича, с лысиной на затылке, в командировочном костюме и в галстуке другого синего тона. Григорий Архипович сначала посмотрел на него спокойно. Потом ещё раз. Лицо его стало серым.
Морариу выложил перед обоими два диплома. Серия Б, номер четыреста восемьдесят семь тысяч шестьсот пятьдесят один. Одна и та же. И заверенную копию того же номера из архива политеха. И ответ из Иркутска. И заключение криминалистов. И справку из военкомата. Геннадий Николаевич коротко повторил вслух то, что писал на заявлении: диплом не терял, дубликата не запрашивал, родственников с именем-отчеством «Григорий Архипович» среди своих Маняйло не знает.
В кабинете установилась тишина. Костеа смотрел в окно, на бульвар Ленина и редкие машины. Бэдэрэу — в свой блокнот. Морариу — на часы. Кто-то на улице у входа в милицию хлопнул дверцей «Москвича».
Григорий Архипович молчал ровно тридцать секунд. На тридцать первой он восстановил голос и произнёс тише, чем обычно:
— Произошло недоразумение. Я приобрёл диплом у частного лица в Иркутске летом шестьдесят первого года. Не знал, что он фальшивый.
Костеа повернулся от окна.
— Григорий Архипович, — сказал он негромко, — вы двенадцать лет занимали должность, требующую этого диплома. Если бы вы не знали, что он подложный, вы бы за неделю запросили дубликат в архиве института. Серия и номер сверились бы. Вы не запросили ни разу.
Григорий Архипович не ответил. Он переложил ладони на колени, ровно, привычным движением, как будто всё ещё сидел в президиуме плановой коллегии. Морариу написал в протоколе одну короткую строку и попросил всех расписаться.
В шестнадцать часов того же дня Бэдэрэу с Морариу приехали в кабинет главного инженера на улице Лазо. Две понятые из бухгалтерии встали у двери. Маняйло сидел за столом над папкой по сдаче дома девятнадцать дробь два, соседнего с обрушившимся.
Морариу зачитал постановление о привлечении в качестве обвиняемого по статьям сто девяносто шестой части второй и сто семьдесят второй УК Молдавской ССР и постановление об аресте. Маняйло встал, медленно надел плащ, поправил воротник и обернулся к секретарше:
— Лидия Григорьевна, позвоните Раисе на Лазо. Скажите, что задерживаюсь.
И вышел в коридор первым, без сцены и без слёз. Бэдэрэу постоял у окна, посмотрел на грушу под подоконником и подумал, что эта груша простоит ещё много лет, а человек в плаще больше сюда не вернётся.
К вечеру у Маняйло провели обыск. Изъяли его подлинный диплом Тульского училища, военный билет, второй экземпляр поддельного диплома ИПИ, сберкнижку с шестью с лишним тысячами рублей. Никаких пометок про человека, продавшего диплом летом шестьдесят первого, в записных книжках не нашли. Раиса Семёновна, жена, вернулась с дежурства в онкологическом диспансере около десяти. Когда Бэдэрэу осторожно начал объяснять, она перебила:
— Я ничего не знала. Он говорил, что вечернее в Иркутске. Документы у него лежали в железной шкатулке, и ключ был только у него. Он всё время читал технические книги. Я думала, он учился.
Дальше следствие шло уже без неожиданностей. На пятом, шестом и седьмом допросе Маняйло перестраивал версии — то говорил, что закончил политех заочно одновременно с военной службой, то что диплом ему выписали в порядке экстерната за самообразование, то что приобрёл по объявлению у мошенника. Адвокат от городской коллегии Шептан Феликс Самсонович, спокойный, без огня, выстроил защиту на двух тезисах: двенадцать лет безаварийной работы свидетельствует о фактической квалификации, и в момент аварии не было умысла. Кишинёвский городской народный суд пятого февраля семьдесят четвёртого года отклонил оба тезиса. Маняйло получил пять лет общего режима, штраф в три тысячи рублей в доход государства, лишение права занимать инженерно-технические и руководящие должности в строительной системе на пять лет и конфискацию имущества, кроме шести тысяч двухсот рублей легальных накоплений, оставленных семье. Кассационная жалоба в Верховный суд республики двадцать второго марта была отклонена в полном объёме.
В исправительно-трудовой колонии в ПрункУле под Кишинёвом Маняйло отсидел весь срок без единого нарушения. От условно-досрочного освобождения отказался сам: настаивал, что наказание несоразмерно его реальной квалификации и принять смягчение он не может. В семьдесят восьмом вышел и уехал в Тирасполь — в Кишинёв возвращаться было незачем. Устроился мастером по столярному делу в ПТУ номер семь, жил в общежитии при училище. Раисе с сыном пробовал написать одно письмо в семьдесят девятом, ответа не получил. Умер в марте девяносто первого от инфаркта в той же комнате.
Феодосия Тоадер выписалась в конце декабря семьдесят третьего, восстановилась в санатории «Кодру» и в феврале вернулась к работе. В марте она получила по гражданскому иску две тысячи рублей. Нина Лужан — тысячу шестьсот. Параскева Иордакий — тысячу двести. Все три суммы пошли из конфискованного имущества и частично — из заработка осуждённого в колонии. Маленький Ион в декабре впервые пришёл к матери в больницу с сестрой, и Феодосия плакала очень тихо, чтобы дети не испугались.
Дом девятнадцать дробь один в Рышкановке-2 достроили в начале семьдесят четвёртого. Расчёт ребёр жёсткости для всех навесных балконов переделал лично профессор Костеа — взял на себя как академический долг, бесплатно. Первая сдача дома прошла седьмого марта, заселение — к концу того же месяца.
Алёна Бостан в декабре семьдесят третьего сидела в кабинете директора треста Антона Болеславовича ГудИмы и слушала, как тот неторопливо предлагает ей перейти главным инженером третьего управления — на освободившуюся должность Маняйло. Алёна сложила руки на коленях и сказала:
— Антон Болеславович, я ещё не готова. Я хочу остаться в ПТО, попрактиковаться. Лет через пять — посмотрим.
Гудима кивнул и не настаивал. В семьдесят пятом Алёна вышла замуж за инженера того же управления Раду Кэлдэрару, в семьдесят седьмом у них родилась дочь. В семьдесят восьмом она перешла младшим научным сотрудником в институт «Молдгражданпроект», а в восьмидесятом защитила в Кишинёвском политехе кандидатскую диссертацию по расчёту ребёр жёсткости консольных балконных плит в условиях просадочных грунтов Молдавии. Научным руководителем у неё был профессор Костеа. Оппонентом из Иркутска прилетел тот самый проректор Раевич, чьё письмо семь лет назад открыло дело. После защиты он подошёл к Алёне в фойе и сказал коротко:
— Хорошая работа, Алёна Анатольевна. Считайте, что наша переписка имела продолжение.
Эмиль Бэдэрэу проработал в кадрах треста ещё шесть лет, в семьдесят девятом стал начальником отдела. В восемьдесят пятом его перевели в Министерство строительства республики начальником кадрового управления. Ещё в восьмидесятом, по итогам обобщённого доклада Минстроя СССР, в министерстве вышла обязательная для всех строительных трестов республики инструкция: ежегодная сверка оригиналов дипломов всех руководящих ИТР через прямые письменные запросы в выпускающие вузы, с обязательным письменным ответом и подшивкой в личное дело. В преамбуле инструкции стояла безличная формулировка: «по результатам разбора отдельных случаев». Кто читал её внимательно, понимал, какие отдельные случаи имеются в виду.
За одиннадцать лет действия этой инструкции, до конца девяносто первого, в строительной системе республики выявили ещё четыре случая работы по подложным дипломам — все в среднем звене, без серьёзных последствий, с увольнениями и приговорами от штрафа до двух лет условно. После каждого из них Бэдэрэу делал в своей служебной тетради короткую отметку — дата, фамилия, статья. Под отметкой ничего не комментировал.
Костеа продолжал заведовать кафедрой строительной механики до своей кончины в декабре восемьдесят девятого. На одной из весенних кафедральных встреч в восемьдесят восьмом, когда Алёна была уже доцентом и преподавала второй курс, он подошёл к ней в коридоре и сказал негромко, будто продолжая давний разговор:
— Алёна Анатольевна, я в Иркутске тогда подумал одну вещь. Профессия — это не диплом. Но и не двенадцать лет стажа. Профессия — это когда тебя спросили: посчитал ли ты на ветер на восьмом этаже. И ты ответил, не отмахнулся.
Алёна тогда не нашлась, что ответить. Потом, когда читала на кафедре свой первый курс по строительной механике, она всегда начинала первую лекцию с одной фразы:
— Если к вам пришёл молодой инженер с вопросом, не отмахивайтесь. Сядьте и посчитайте вместе.
И в аудитории третьекурсники, которые в семидесятом году ещё не родились и про дом в Рышкановке-2 ничего не знали, послушно открывали тетради и брались за карандаши.