Тамара Кушнерёва считала ящики в третий раз. В первый получилось пятьсот двадцать, а в диспетчерской на доске уже стояло «шестьсот ящиков», написанное синей шариковой так плотно, что ноль продавился насквозь и проступил на обороте накладной. Пятьсот девятнадцать. Ещё раз — пятьсот двадцать. Восьмидесяти ящиков не хватало.
Был четвёртый день её практики на плодоовощной базе номер три. Краснодар, конец сентября, утренняя морось ещё не подсохла на шифере, пахло мокрыми досками и яблоками. Тамаре шестнадцать. Синий халат со склада спецодежды велик в плечах. Бабушка по маминой линии всю жизнь проработала в торговле, и Тамара с младших классов знала: считают всё дважды.
В углу штабеля стояли восемнадцать ящиков с пометкой «бой» — мелом, размашисто. На крайнем мел ещё не размылся от мороси. Учётчица ушла в столовую. Тамара отжала крышку первого «боя». Внутри лежали яблоки — желтоватые, ровные, ни единой вмятины. Второй — то же. Третий — то же.
— Девочка, ты чего там?
Бригадир грузчиков подошёл сзади. Парамон Сафронович КошУта, кубанский казак из станицы Ладожской, сорок один год, плечи широкие, руки в чёрных рукавицах.
— Считала. Меня попросили помогать учётчице.
— Учётчица в столовой. Иди и ты, там сегодня сливовый компот.
Тамара кивнула и пошла. Записала в блокнот: «Тридцатое сентября. Гольден болгарский. По диспетчерской — шестьсот ящиков. По моему счёту — пятьсот двадцать. „Бой“ — восемнадцать ящиков, внутри целые».
Вечером дома мать выслушала её, не перебивая. Ирина Демьяновна, врач-педиатр, мать-одиночка с семьдесят четвёртого.
— Подойди завтра к Але ПодоплЁкиной, к комсоргу. Я её помню — два года назад приходила к нам по акту. Без шума, в обед, без блокнота.
— А если она с ними?
— Тогда мы об этом узнаем. Но к директору не ходи. К Але.
Алевтина ЭрАстовна Подоплёкина, освобождённый комсорг базы, двадцать девять лет, выслушала Тамару в красном уголке. Невысокая, тёмные волосы коротко, на плечах коричневый пиджак с комсомольским значком. Когда Тамара закончила, Алевтина подошла к окну.
— Ты практику когда заканчиваешь?
— Одиннадцатого. Ещё десять дней.
— Доходи до конца. Ничего больше не считай. Где спрашивают — отвечай «не помню». В блокноте после сегодня — ни строчки. Принеси блокнот сейчас.
Тамара отдала. Алевтина вырвала страницу с цифрами, сложила вчетверо и спрятала во внутренний карман.
— И матери скажи: всё, что ты увидела, теперь моё. Ты — никто, практикантка.
Через неделю практика кончилась, и в материалах дела имя Тамары не появилось.
Подоплёкина в тот же день после работы пошла не к директору базы — она знала, что Куделя обедает с ЛагУтиным в одной столовой. Пошла в крайкОм ВЛКСМ ко второму секретарю СтасЮку, к которому ещё в семьдесят девятом приходила с актом по душевым сортировочного цеха.
— Возьмёшь двоих своих комсомольцев. Самых тихих, самых проверенных. Поведёшь скрытый журнал. Через месяц, к ноябрьским, я передам в ОБХСС. Не раньше. И ни одного слова никому.
Двоими стали Шурочка ПолещУк, упаковщица сортировочного, и Володя МанжУра, водитель погрузчика. Передовики, не из бригады Кошуты, молчуны. Алевтина встретила их по одному: «По молодёжной линии проверяем дисциплину учёта. Никому ни слова». Шурочка кивнула. Володя сказал: «А чего там проверять, и так видно».
С двенадцатого октября по десятое ноября они на двадцати одной партии сделали то, чего Лагутин не предполагал. На каждую приходящую машину Подоплёкина после оформления акта «боя» по-тихому проводила контрольный пересчёт и осмотр ящиков с пометкой. У Лагутина в акте стояло одиннадцать-четырнадцать процентов; по её замерам выходило четыре-пять. Для всех двадцати одной партии.
Журнал она вела в школьной тетради с зелёной обложкой. Прятала в шкафу красного уголка — между подшивкой «Молодого коммуниста» и брошюрой «Положение об освобождённом секретаре». Никому в голову не пришло бы искать там.
К пятому ноября эти бумаги ушли в краевой ОБХСС. К восьмому ДрозденкО передал их прокурору Прикубанского района. К одиннадцатому был план оперативного мероприятия.
Илья Венедиктович Дрозденко был не из тех, кого можно застать врасплох. Капитан, тридцать восемь лет, старший оперуполномоченный по торговле и заготовкам, на Гимназической восьмой год. На столе арифмометр «Феликс-М» и латунная пепельница с двумя окурками «Космоса».
Документы Подоплёкиной он изучал три вечера подряд, пересчитывая её цифры на арифмометре. Сходились до второго знака. На четвёртый позвонил в Армавир к старому товарищу из ОБХСС: у того в семьдесят шестом было дело элеватора по похожей формуле «утруски». На пятый выписал командировку оперу КалинничЕнко в свинокомплекс «Прикубанский».
Из свинокомплекса прислали журналы под расписку. По документам базы за два сезона «вывезено отходов» сто сорок две ходки на восемьдесят шесть тонн, с подписями Лагутина и СошникОва. По журналам свинокомплекса — пятьдесят четыре ходки на тридцать три тонны. Пятьдесят три тонны «отходов» нигде не приходованы. По бумажной строке они выезжали ночью на «ЗИЛ-сто тридцатом» и растворялись в краснодарской темноте.
Капитан позвонил на пост ГАИ «Прикубанский-первый». Дежурные младшие сержанты СвистунОв и Гартман подняли своё: за четырнадцать дней — четырнадцать ночных выездов «ЗИЛ-сто тридцатого» в часы с двадцати трёх тридцати до часа пятидесяти, в путевых листах — «свинокомплекс „Прикубанский“». Маршрут после поста — в направлении Юбилейного микрорайона. Свинокомплекс — в противоположную сторону.
Третьим документом стала картотека. У грамотного завскладом сейф пустой — на это Дрозденко и не рассчитывал. В кабинете Лагутина в отдельном шкафу хранились коричневые картонные карточки складского учёта — по одной на каждую крупную партию за пять лет. В правом нижнем углу каждой — мелкая дробь карандашом: верхнее число заявленный бой в процентах, нижнее — другая цифра. Дробь стояла на всех трёхстах двенадцати карточках.
Подоплёкина однажды, помогая по плану политпросвещения, зашла к завскладом за подписью и краем глаза увидела открытый ящик. Тогда не поняла, зачем дроби, но запомнила. В бумагах для Дрозденко написала: «Полагаю, верхнее число — завышенное списание, нижнее — реальный бой». Под обысковый ордер этого было достаточно.
План оперативного мероприятия Дрозденко составил с прокурором Шкарпёткиным восьмого ноября. Точка — болгарская приёмка одиннадцатого ноября, «КамАЗ» с прицепом, водитель Цеко Манолов из «Совтрансавто», около двадцати тонн «гольден делишес». Лагутин ждал партию уже месяц, под неё были заранее заготовлены бланки актов. Эту партию он не пропустит.
Одиннадцатого ноября в двадцать три сорок «КамАЗ» Манолова прошёл пост. СОшников открыл створки. В двадцать три пятьдесят пять Лагутин в тёмно-синем рабочем плаще спустился со второго этажа конторы, прошёл через двор к рампе номер два. Ждали Кошута и его сменщик Степан Гладченко.
— Принимай по сопроводительной. Я подпись поставлю, ты завози в холодильник второй. Восемнадцать ящиков с верхнего слоя в сторону, под «бой». Утром оформим акт.
— Демьян Ефимыч, — сказал Кошута. — У ворот свет какой-то новый. На дороге.
— Какой свет?
— Машина стоит. Не наша. И вторая.
Лагутин обернулся. Через двор в свете уличного фонаря он увидел оперативную «Волгу» УВД, рядом «Жигули» и «уазик». Из «Волги» уже шли трое — впереди коренастый мужчина в коричневом пальто. Из «Жигулей» вышли трое в гражданском. Из «уазика» — четверо с папками.
Лагутин остановился на полушаге. Лицо у него не изменилось. Он стряхнул с рукава плаща невидимую пушинку.
— Парамон, разгрузку не начинай.
— Понял.
Капитан Дрозденко подошёл к рампе.
— Демьян Ефимович Лагутин?
— Я.
— Капитан Дрозденко, ОБХСС крайисполкома. Постановление прокурора. Вся партия с сегодняшней приёмки подлежит сплошному контрольному взвесу немедленно. В присутствии комиссии крайисполкома, народного контроля и понятых.
— Это нарушение технологии. Товар нужно завести в холодильник, иначе у меня бой пойдёт по верхнему слою.
— Бой будет ровно тот, который покажут весы. Под протокол.
Лагутин помолчал секунду.
— Я возражений не имею.
В ноль двадцать ящики выкатили обратно на платформу автомобильных весов «ВА-десять-эм». Свет уличного фонаря падал на стрелку. Сначала взвесили партию полным составом — девятнадцать тысяч триста семьдесят шесть килограммов; по сопроводительной из Болгарии было девятнадцать тысяч четыреста, утруска двадцать три. Сходилось. Потом по заранее заготовленной таблице случайных номеров Володя Манжура вытащил восемнадцать ящиков на выборочный замер. Каждый отдельно — на весы, нож под крышку, пересчёт по слоям. Бой — четыре целых семь десятых процента. Девятьсот двенадцать килограммов.
В подписанном заранее акте у Лагутина стояло: бой одиннадцать процентов — две тысячи сто тридцать четыре килограмма. Разрыв — тысяча двести двадцать два килограмма товарной массы, нигде не учтённой.
Подоплёкина протянула капитану свою тетрадь в зелёной обложке.
— Это по двадцати одной партии за месяц. Понятые есть на каждой вкладке.
Дрозденко принял тетрадь обеими руками.
— Спасибо, Алевтина Эрастовна.
В два часа десять минут он предъявил Лагутину протокол сравнения. Тот прочитал, сложил лист по сгибу.
— Прошу адвоката. Я больше ничего говорить не буду.
— Это ваше право.
Лагутина взяли в два двадцать пять по подозрению в совершении преступления, предусмотренного частью третьей статьи девяносто второй УК РСФСР. Кошуту взяли там же, у рампы; Гладченко — у ленты; СОшникова — в будке хозяйственных ворот. К трём пятнадцати оперативная группа СапрЫкина задержала на квартире в Юбилейном микрорайоне заведующего точкой на Сенном рынке СемибрАта; у него изъяли восемнадцать тысяч девятьсот рублей наличными и две заверенные расписки в передаче товара от какого-то «П. К.» — почерк потом сравнят с почерком Кошуты.
В семь двадцать утра в кабинет Лагутина вошли с обыском. Понятые — кладовщик ЛагунцОв и бухгалтер СвиридОнова, оба не из бригады. Дрозденко сам открыл шкаф, достал картотеку: триста двенадцать карточек, на каждой дробь в правом нижнем углу. Их пересчитали, опечатали и упаковали в опись.
В верхнем ящике стола нашлась ещё одна вещь — обычная кассовая лента, скрученная в трубку и перевязанная резинкой. Отпечатанные цифры, штук восемьдесят. Подоплёкина потом объяснила: на базе кассовый аппарат стоит только в столовой, а цифры на ленте — суммы, и они совпадают с дробями на картотеке, помноженными на рыночную цену гольдена. Лагутин прогонял подсчёты на кассовом аппарате в обеденный перерыв. Лента давала независимую от карточек документальную линию.
В два часа дня выехали в станицу Северскую, на дачу. Тёщин дом, кирпичная пристройка, кладовка с фанерной перегородкой. За перегородкой — заводской несгораемый шкаф «Москва». Ключ нашли в кармане плаща Лагутина. В шкафу — тридцать семь тысяч восемьсот рублей пачками разных годов, четырнадцать золотых украшений по описи, сберегательная книжка на две тысячи шестьсот рублей. Книжка была выписана в Краснодарской гострудсберкассе в апреле восьмидесятого по паспорту на фамилию «ЧичЕрин В. С.» — экспертиза покажет почерк Лагутина с высокой вероятностью по семи признакам пера.
Раиса Никодимовна, жена Лагутина, при обыске на квартире на Тургенева была спокойная. Не плакала, не закатывала истерик, выдала ключ от шкатулки с золотом сама. На вопрос Дрозденко, знала ли она, что муж строит дочери дом в Геленджике на средства сверх зарплаты, ответила: «Я не задумывалась. Демьян Ефимович — глава дома. Я повар в столовой».
Свадьбу дочери Светланы, назначенную на четырнадцатое ноября в ресторане «Тополь» на восемьдесят человек, отменили в полдень двенадцатого ноября телеграммами в Геленджик. Светлана приехала утром тринадцатого, прошла в свою комнату мимо оперативников, села на кровать и просидела час, глядя в окно. Не плакала. Свадьба у неё всё-таки состоится — четвёртого апреля восемьдесят второго в ЗАГСе Геленджика, тихо, без ресторана.
На допросах Лагутин молчал. Одиннадцать допросов с четырнадцатого ноября по шестое декабря. На каждом одна и та же фраза: «По совету защитника от дачи показаний отказываюсь». На восьмом, после очной ставки с Семибратом, шевельнул губами: «Частично признаю по эпизодам учёта. По эпизодам реализации не признаю». В суде на процессе двадцать восьмого января — двенадцатого февраля восемьдесят второго в Краснодарском краевом суде винУ в полном объёме не признал. Винил «отдельных подчинённых» и «отсутствие надлежащего контроля». В последнем слове сказал коротко: «Прошу учесть длительный безупречный стаж и состояние здоровья супруги». Лицо у него не дрогнуло.
Кошута на четвёртом допросе выложил Дрозденко схему ходок и маршруты — не из совести, а из расчёта. Огрызался, ругался матом; «организатором» себя не признал ни разу. СОшников молчал двадцать один день, на двадцать первый сказал: «Выполнял инструкцию вневедомственной охраны, оснований для отказа в пропуске машины с подписанной накладной не имел», — и всё. Семибрат после очной ставки сдал двадцать семь эпизодов сбыта с фамилиями розничных перепродавцов. Не из раскаяния — из калькуляции.
Приговор. Лагутин — шесть лет колонии общего режима с конфискацией: тридцать семь тысяч восемьсот рублей наличными, сберкнижка на две тысячи шестьсот, четырнадцать золотых украшений, дача в Северской, дом-новостройка в Геленджике, «Волга», оформленная на брата жены. Лишение права занимать материально ответственные должности в торговле на пять лет. Кошута — четыре года с конфискацией: сберкнижка, «Жигули», дом в Ладожской. СОшников — три года с конфискацией сберкнижки, лишение специального звания, запрет на охранную работу на пять лет. Семибрат — четыре года с конфискацией, запрет на торговлю на пять лет. Гладченко — два с половиной по части второй.
База номер три прошла чистку. С первого марта восемьдесят второго на место Лагутина пришёл Григорий Поликарпович ОпанАсенко, фронтовик-партизан из брянских лесов. Контрольные весы перевели в круглосуточный режим, на стене прибили табличку: «Контрольный взвес обязателен. Бой и гниль фиксируются по факту, в присутствии трёх подписей». Крайплодоовощторг разослал по двенадцати базам края новую инструкцию. В Армавире, Сочи, Новороссийске и Тимашевске в течение года вскрыли ещё три подобные схемы.
Подоплёкина с первого сентября восемьдесят второго перешла освобождённым секретарём комсомольской организации Крайплодоовощторга — на все двенадцать баз края. В восемьдесят пятом избрана в бюро крайкома, в восемьдесят девятом — депутатом краевого совета народных депутатов, в девяносто втором — главой Прикубанского района Краснодара.
Тамара Кушнерёва окончила школу с серебряной медалью, поступила в Краснодарский институт советской торговли с характеристикой Подоплёкиной, в восемьдесят седьмом получила красный диплом. В апреле девяностого она открыла одной из первых в Энеме кооперативный продовольственный магазин — маленький, в двух комнатах, с контрольными весами у выхода, со стрелкой, повёрнутой к покупателю, и табличкой: «Если показалось — перевесьте». Бабушка по матери успела зайти на открытие, перевесила пакет с грушами и сказала: «Восемь грамм сверху всегда оставляй». Тамара так и делает.
А в красном уголке базы номер три после суда завели такую же тетрадь в зелёной обложке — для контрольных пересчётов. До самого ремонта восемьдесят шестого она лежала на той же полке, между подшивкой «Молодого коммуниста» и брошюрой про положение об освобождённом секретаре. Первую тетрадь давно забрали в архив УВД вместе с делом.