Галка поняла, что звонит Иринка, ещё по виброзвонку — телефон лежал на тумбочке экраном вниз и трясся так, будто собирался упасть.
Иринка звонила в четверг, в начале восьмого.
— Галь, ты как, не занята? — Голос обычный. Иринкин. Но что-то в нём было не совсем так, как всегда — чуть ниже, чуть быстрее. — Пироги испекла, с яблоками. Приходи, а?
Галка посмотрела на недоеденный ужин на кухне. На кота, сидящего у холодильника с видом человека, которого предали.
— Что, прям сейчас?
— Ну да. Скучно одной.
Подруги знакомы тридцать лет, ещё с курсов повышения квалификации при горфинотделе, откуда обе ушли с твёрдым знанием, что бухгалтерия это судьба, и с дружбой, которая пережила три переезда, два развода (один у Иринки, один у Галки) и один ремонт на двоих. Три года назад Иринка тихо рассталась с Гришей, муж ушёл, как говорят аккуратно: сами решили расстаться. Иринка потом долго говорила, что не жалеет. Галка верила ей наполовину.
— Еду, — сказала Галка. Кот проводил её взглядом.
Квартира убрана по-особому
Иринка жила в Коньково, на Профсоюзной. От Текстильщиков на метро, минут сорок, если с пересадкой. Галка добралась около половины девятого, поднялась пешком (лифт в подъезде не работал, третий раз за неделю, Галка точно знала: у неё в ЖЭКе на таких бумагах рука набита).
Дверь открылась почти сразу, Иринка стояла в коридоре, нарядная в синем трикотажном костюме, который Галка раньше не видела.
— Пришла! — Обняла коротко, отступила. — Раздевайся, я сейчас чай.
Квартира была убрана. Не просто убрана, прибрана специально: подушки выровнены, на журнальном столике скатерть, пирог нарезан красивыми ломтями. Пахло ванилью и корицей, и ещё немного, чем-то мужским, одеколонным, что ли. Хотя, может, почудилось.
Галка разулась у вешалки. Опустила взгляд, машинально. У порога стояли Иринкины кроссовки, ещё пара разношенных тапочек. Тёмно-серые, большой размер. Мужские.
Она повесила куртку и прошла в гостиную.
На диване, след продавленный сбоку, как от человека, который долго лежал. На диванной подушке чья-то вмятина. Иринка жила одна уже три года.
— Садись, — крикнула та из кухни. — Я только чайник.
Галка присела. Осмотрелась. Ничего особенного, понятное дело. Просто подруга пригласила. Просто испекла пироги. Просто чуть взволнована.
Бывает.
Долгий чай ни о чём
Иринка принесла два чая, хорошие большие кружки с нарисованным котиком, Галкины любимые, поставила тарелку с пирогом и принялась говорить.
Говорила много. Про коллегу Инессу Рудольфовну, которая в мае поменяла расписание. Про племянницу, которая собирается ехать в Анталию, но всё никак не оформит загранпаспорт. Про то что в их дворе на Профсоюзной снова поставят шлагбаум, жильцы скинулись.
Галка ела пирог. Хороший пирог. Ела и слушала, или делала вид что слушает, потому что одновременно замечала кое-что ещё.
Иринка садилась, вставала. Садилась, поправляла салфетку. Смотрела чуть левее Галки, в сторону коридора. Потом в телефон, который лежал экраном вниз рядом с кружкой.
— Ты не ешь совсем, — сказала Галка.
— Ела уже. Ты ешь.
Разговор тёк. Иринка замечательно умела говорить о ничём, это Галка знала ещё со времён горфинотдела. Но обычно за этим «ничём» было именно ничто. Сейчас было что-то.
Галка поднялась, отнесла кружку на кухню. В раковине стояли три кружки. Две в мойке, одна, перевёрнутая у края, сухая, как будто только что убрали.
Три кружки. Их двое.
Она вернулась в гостиную. Иринка смотрела на дверь спальни.
— Ириш, — сказала Галка тихо.
— А? — Иринка вздрогнула.
— Ты нормально себя чувствуешь?
— Нормально, — ответила Иринка. — Просто устала немного. Работы много.
Слово в слово, как тогда, три года назад, когда они с Гришей делили посуду.
Кашель за дверью
Около половины десятого Иринка замолчала.
Галка как раз рассказывала про жилицу с четвёртого этажа, которая третий месяц не платит за капремонт и объясняет это сменой кабинета в ЖЭКе, и вдруг почувствовала: Иринка перестала слышать. Глаза уставились на закрытую дверь спальни.
А потом из-за двери, очень тихо, раздался кашель. Один. Сдержанный, будто человек старался не кашлять.
Галка замолчала.
Иринка поднялась так резко, что стул отъехал.
— Подожди, я сейчас, — сказала деревянным голосом. — За вареньем.
Варенье стояло на столе в открытой банке.
Иринка ушла к двери спальни. Чуть прикрыла за собой, не до конца. Галка сидела и смотрела на почти нетронутый пирог. Слышала шёпот, два голоса, Иринкин и второй, низкий, мужской. Разобрать слова не могла.
Чай совсем остыл.
Через пару минут Иринка вышла. Без варенья. Лицо белее обычного, руки убраны в карманы.
— Галь, — сказала она и не продолжила.
— Я слушаю, — сказала Галка.
Только не шуми
— Только не шуми, пожалуйста.
— Я не шумлю.
Иринка присела на край дивана, взяла кружку. Обхватила обеими руками, как берут когда холодно, хотя в комнате было тепло.
— Это Гриша, — сказала тихо. — Он у меня уже четвёртый день. Ему некуда... ну, дочка его выставила. У них там что-то случилось, поссорились. Брат в однушке с женой и детьми — куда там. Он позвонил, попросил пожить немного. Я не смогла отказать.
— Ириш, — начала Галка.
— Он не мешает. Сидит в комнате, не выходит. Я ему туда приношу.
— Ириш. Три года назад он тоже «ненадолго» съехал.
Иринка молчала.
— По-другому всё было.
— Чем по-другому?
Иринка не ответила. Смотрела на кружку. На кухне капала вода из крана, шёпот, шёпот, шёпот.
И тут дверь спальни открылась.
Гриша вышел в коридор, неторопливо, с кружкой в руке, в домашнем сером свитере и тёплых носках. Полноватый, добродушный, немного обрюзгший. Волосы жидкие, зачёсаны в сторону. Посмотрел на Галку с удовольствием, как смотрят на знакомого человека которому рады.
— Добрый вечер, Галина, — сказал он и улыбнулся. — Что, зашли в гости?
Галка посмотрела на Иринку. Та смотрела на Гришу. Не с раздражением. Не с облегчением. Со страхом, только страх был не «он напугает», а «что теперь подумает Галка». Или: «теперь придётся объяснять».
— Привет, Гриш, — сказала Галка.
Встала. Взяла сумку.
— Ириш, мне пора. Транспорт скоро.
— Подожди, — тихо попросила Иринка.
— Нет-нет, всё. Спасибо за пирог. Правда, вкусный.
Гриша кивнул и пошёл в ванную, неторопливо, как ходят у себя дома. Иринка проводила Галку до двери, помогла с курткой.
— Ты никому не расскажешь? — шепнула.
— Никому, — ответила Галка.
Дверь закрылась. Лифт не работал. Галка шла вниз по тёмной лестнице и думала про три кружки. Про тапочки. Про то как Иринка говорила «по-другому», и не смогла объяснить как.
На улице и наутро
На Профсоюзной прошёл дождь, асфальт блестел под фонарями, машины шли медленно. Галка дошла до метро, спустилась. В вагоне было пусто, поздно. Она стояла, держась за поручень, и смотрела в чёрное окно.
Галка вспомнила, как года через два после того развода Иринка сама позвонила и призналась: Гриша тогда выкрутился хорошо. Дочка помогла, нашла ему съёмную, заплатила первый месяц. Иринка казалась тогда облегчённой. Потом долго не вспоминала про него вообще.
Домой Галка добралась в начале одиннадцатого. Кот Лоха сидел у миски, обиженный, молчаливый. Галка насыпала ему корм, включила чайник. Легла только в полночь.
Утром написала в Телеграм: «Ириш, ты как?»
Иринка ответила через три часа: «Всё нормально. Он уйдёт на следующей неделе, нашлось временное».
Галка прочитала. Следующая неделя начнётся через четыре дня. Может, и уйдёт. Иринка ведь ответила, и уже хорошо, значит, совсем не пропала.
Телефон убрала в карман халата. Пошла на кухню. Кот проводил взглядом, укоризненно, по-прежнему.
Подруга просит не задавать вопросов — вы молчите или всё-таки спрашиваете, когда видите, что она сама не рада своему решению? Я бы на следующей неделе снова написала, просто так, «как дела». Подпишитесь: здесь я собираю то, что случается рядом, на кухнях и в подъездах, то о чём обычно молчат за домашним столом.