Годы молодости Валентины пришлись на советские времена. Родители растили ее в надежде, что она останется в деревне, помощь будет, ведь кроме нее в семье еще две младшие дочери и сын.
Валентина привыкла к деревенской жизни, где пахло махоркой из отцовской цигарки, парным молоком и мазутом от отца, который въедался в его ладони так, что не отмыть даже жёсткой щёткой.
Её молодость проходила в те самые советские семидесятые, когда деревня медленно, но верно отпускала своих детей. Ребята и девчата, окончив восемь классов, паковали нехитрый скарб в чемоданы и уезжали из деревни. Местом притяжения был город: стройки, заводы, цеха.
В доме Валентины, кроме неё, росли ещё две сестрёнки и братишка, вечно шумный и конопатый. Отца подвело здоровье, он уже не мог работать в колхозе, как раньше. Мать выбивалась из сил, чтобы прокормить четверых. И Валя, старшенькая, поняла: сидеть на шее у родителей она не имеет права. Надо помогать.
- Всё, мам, - сказала она, глядя, как мать перебирает шерсть на прялке. – Поеду в город, как многие. Устроюсь работать, все легче вам будет, обещаю помогать.
Мать только вздохнула, уткнувшись лицом в полотенце. Она знала: не переубедить.
Так Валентина оказалась в областном центре. Компрессорный завод встретил её запахом окалины, грохотом прессов и бесконечной лентой конвейера. Ей дали комнату в старом общежитии на окраине: обшарпанный коридор, старая матрасная сетка, а в комнате четыре койки.
Соседки были такие же, как она: молодые, в деревенских платьях, сжимающие в кулаках направление от завода. Валя вставала затемно. Работа была монотонной и требующей усидчивости. Руки болели, в ушах постоянно стоял гул. Но она стискивала зубы, но работала усердно, так ее воспитали родители. Зато в ведомостях у неё всегда был перевыполненный план. Сменный мастер Михалыч с кривым носом, крякал одобрительно:
- Шустро вертишься, Валентина. Из тебя толк будет.
Получала Валя немного, но для деревни тех денег было за глаза. Первую зарплату она зажала в потной ладони. А на выходные купила полную сумку гостинцев. Буханку белого, но городского, мягкого хлеба, палку колбасы, что на срезе переливалась розовым жирком, конфеты-подушечки для мелюзги и маме ситцевый платок в крупные васильки.
Каждую субботу, отзвенев сменами, она мчалась на рейсовый автобус. Два часа тряски по разбитому шоссе, и вот уже за окнами родные тополя, выбеленные извёсткой стволы, и сизый дымок над крышей.
Она выходила из автобуса, и сестрёнки повисали у неё на шее сразу.
- Валя! Валя приехала!
Братишка, ставший серьёзным за её отсутствие, отводил глаза и сдержанно говорил:
- Привет… - И тут же воровато заглядывал в сумку: привезла ли книжку про шпионов?
Для родителей каждый её приезд был праздником. Мать специально топила печь, жарила яичницу с салом. Отец, щурясь, слушал её рассказы про станки и общежитские склоки, кивал и тихо говорил:
- Молодец, дочка. Выбилась в люди. Вытянешь нас.
Валя улыбалась. Она не жаловалась на гул в ушах, на вредность соседки Раи, на то, что по ночам плачет в подушку от тоски по сенокосу и утренней росе, где не надо носить промасленные робы. Через год она выбила путёвку в профилакторий. Через три - стала бригадиром. Всегда работала усердно, как говорил мастер, на совесть.
Она так и не заметила, когда закончилась молодость. Однажды, стоя у зеркала, она поймала в руке седой волос и оторопела. А за плечами была уже своя квартира, работа и похороны отца, на которые она приехала сразу же после ночной смены, так и не смыв толком чёрной масляной копоти.
Сейчас Валентина Петровна сидит на кухне и смотрит в окно. За окном другое время, где нет ни того общежития, ни тех мелких магазинов. Только фотография в пожелтевшем альбоме: тощая девчонка в кирзовых сапогах, сжимающая в руке ситцевую сумку и улыбающаяся проходящему грязному автобусу. Она радуется жизни. Она теперь понимает, как скоротечны годы. Она просто едет домой, отвезти гостинцы матери и брату, его семье, он так и живет в деревне.
Зато обе младшие сестренки жили у Валентины, выучились, вышли в городе замуж и живут теперь своими семьями. Она давно привыкла, что личное - это не про неё. Когда в двадцать пять все подруги повыскакивали замуж, Валентина тащила домой новую обувь для брата и тетрадки для сестёр. Когда в тридцать родители развели руками:
- Ох, Валя, давно тебе пора наладить свою личную жизнь, - она только отмахивалась:
- Успеется. Впереди еще много времени.
А потом как-то само собой стало не до того: похоронили отца, подняли брата, сестёр на ноги, а Валентина осталась при заводе, при своей однушке в панельной пятиэтажке, при привычке просыпаться под вой заводской сирены.
- Как же так быстро пролетело время, - уже задумывалась Валентина, - как-то незаметно за работой, за ежедневными заботами. А мне уже сорок девять…ни семьи, ни любви…
К тому времени она уже не ждала. Тем более, когда по цеху стали ходить слухи, что в механический определили новенького Алексея.
- Мужик не местный, откуда-то с Урала, - говорила Вера, подруга Валентины, - вроде как разведённый, за пятьдесят ему. Внешность неказистая: руки в синих татуировках ещё с флотских времён, лицо в глубоких морщинах, а взгляд тяжеловатый, исподлобья.
- Ой, и откуда ты все знаешь, Вер, - удивлялась она.
Валентина лишь краем уха слушала бабьи сплетни в столовой:
- Ничего ему, бабы, не надо. Даже чай с нами не пьёт.
- Говорят, жена-стерва выгнала. Квартиру там, в Свердловске, оставил.
Встретились они у ремонтного станка. У подчиненной Валентине станочницы, сломался пресс для обжима, работать нельзя, план горит. Она, злая как черт, высунулась из-за станины, а он стоит на стремянке, перебирает проводку. Другую руку сунул глубоко в чрево механизма.
- Эй, - окликнула она, - Вы скоро? У нас тут проблема.
Он вывернул шею, посмотрел на неё. И вдруг, вместо того, чтобы огрызнуться, спокойно так ответил:
- Железо не любит спешки, Валентина. Обидится и всё. Ни сегодня, ни завтра не запустишь.
Она вздрогнула. Он знал, как её зовут. В цехе все звали в основном по фамилии, либо Валентина Петровна. А тут выговорил полное имя, мягко, «Валентина». И глянул не на форму, не на платок, а в глаза.
- Откуда знаешь? - спросила она настороженно.
- А я вас всех давно изучил, - он чуть усмехнулся, вытащил руку, на которой мизинец был чёрный от масла. - Я в общем-то, не к станку пришёл. Я к тебе присматриваюсь уже третью неделю.
Валентина поперхнулась воздухом. В сорок девять ей никто таких слов не говорил. Мужики в цехе относились к ней уважительно, как к «стахановке» и «наставнице», но без всякого огонька.
Она тогда промолчала. Ушла в бытовку, выпила холодного чаю из своей кружки, посмотрела на свои натруженные руки с сломанными ногтями.
- Приглядывается он, - подумала с досадой. - Нашёл красавицу.
Но Алексей не отставал. Он появлялся в её смену, садился с ней обедать, молча пододвигал к её «меню» хлеб с салом и помидор, свой стакан горячего чая и пирожок с повидлом из заводской столовой.
- У тебя мужика нет? - спросил он однажды в лоб.
- А ты не видишь? - огрызнулась она. - Всё при мне.
- А я всё потерял, - ответил он просто. - И квартиру, и сын со мной не разговаривает, и завод тот рухнул. Я, Валентина, бобыль. И ты значит, одна.
Она промолчала. Потом после работы пошел ее провожать, дойдя до квартиры, напрашиваться не стал, не полез обниматься, просто положил ей на плечо свою пятерню тяжёлую, с намертво въевшимся графитом.
- Если хочешь, всё у нас будет.
Они начали встречаться. Не как в кино, с цветами и в кинотеатре. А по-взрослому, скупо, но надёжно. Он помогал ей таскать тяжёлые ящики с заготовками. По вечерам встречал у проходной с авоськой, где лежали продукты. Они гуляли по парку, где уже подсыхали листья, и молчали. Валентина удивлялась: с ним было легко молчать.
Однажды в субботу, когда она собралась, как обычно в деревню к матери, мать тогда уже была глухая и немощная, Алексей уверенно проговорил:
- Я с тобой…Знакомиться поеду. Или ты меня всю жизнь прятать собралась?
Мать, увидев их на пороге, Валентину с пакетом и незнакомого коренастого мужика только ойкнула. Слепая уже почти, но услышала голос Алексея, когда он громко сказал:
- Здравствуйте, мать… - И своё имя назвал и руку пожал.
Мать заплакала, нащупала его голову и прошептала:
- Сколько ж ты, доченька, ждала… Господи, спасибо.
Поженились они через три месяца. Роспись была скромная: заводские подруги Валентины, сменный мастер в светлом пиджаке и сестры с мужьями, брат с женой. Алексей купил путевки в санаторий. И они уехали в какой-то санаторий на две недели.
Там, под соснами, на берегу мутной речушки, Валентина почувствовала, что жизнь не закончилась, а только-только начинается. Утром просыпаться не от гудка, а от того, что он кладёт ей на плечо свою тяжёлую руку. Ссорились они только один раз, когда Алексей полез в драку с местным на пляже, назвавшим её «старой кошёлкой». Бросилась разнимать, потом ругалась в номере:
- Ты же не мальчик. Ты чего? Посадят ведь!
- А ты моя женщина, - глухо сказал он. - Никому не позволю.
Однажды, через год после свадьбы, Валентина пришла домой с рынка, бросила сумку и сказала:
- Лёша. Я сегодня на базаре видела жёлтые хризантемы. Купи мне, а? Ни разу в жизни никто мне цветов не дарил.
Он надел куртку, ушёл и вернулся через час с огромным ворохом, от которых пахло осенью и горечью. Поставил в трёхлитровую банку.
- Буду теперь каждый месяц дарить, - сказал он. - Пока ноги носят.
Валентина прижалась к его груди, где стучало сердце. Она вспомнила тот первый окрик у станка:
- Ты скоро? - и улыбнулась.
Жизнь скоротечна, это правда. Но иногда в самую короткую её минуту судьба делает паузу и дарит всё сразу. Не в двадцать, не в тридцать. А когда ты уже перестала ждать. Чтобы ты поняла цену.
Спасибо за прочтение, подписки и вашу поддержку. Удачи и добра всем!
- Можно почитать и подписаться на мой канал «Акварель жизни».