Тамара Рудольфовна красила ресницы, когда в дверь позвонили требовательно. Она отложила щеточку, глянула в зеркало на свое отражение — пятьдесят четыре года, а кожа еще молодая, шея в порядке, и в глазах живой блеск, — и пошла открывать, заранее зная, кого принесла нелегкая в субботу, в десять утра.
На пороге стояла Вероника, старшая дочь Тамары, двадцати девяти лет от роду, с лицом перекошенным, как будто она не в квартиру матери пришла, а как минимум на передовую. В одной руке она держала за шкирку младшего, Артема, который немедленно начал вырываться и орать дурным голосом, а второй рукой придерживала за капюшон старшую, Алису, которая стояла с видом оскорбленной принцессы и пинала носком кроссовка дверной косяк.
— Мам, выручай, — выпалила Вероника, перешагивая порог и бесцеремонно впихивая детей в прихожую. — У нас форс-мажор. Забыла тебя предупредить, у Руслана какой-то там корпоративный тимбилдинг, картинг и шашлыки. Отказаться нельзя, скажут, не командный игрок. А у меня запись к косметологу, я ее два месяца ждала, там лазерная шлифовка. Если я отменю, меня внесут в черный список и штраф выставят в полцены, ты же понимаешь!
Тамара скрестила руки на груди и прислонилась плечом к косяку, загораживая проход в глубину квартиры, где на журнальном столике стыл ее нетронутый кофе и лежал раскрытый учебник «Итальянский за 16 уроков».
— Вероника, — сказала она спокойно, почти ласково, как разговаривают с буйными пациентами в психиатрической клинике, — я тебе русским языком еще в прошлый вторник объяснила, что у меня сегодня курсы. У меня педагог, между прочим, по зуму, индивидуальное занятие, оно стоит денег. И я не собираюсь его пропускать из-за того, что вы с мужем не умеете планировать собственное расписание. Я, знаешь ли, тоже человек, и у меня есть своя жизнь, которая не состоит из круглосуточного ожидания твоего звонка с криком «выручай».
— Мам, ну какие курсы?! — взвыла Вероника, стягивая с Артема шапку. — Ты уже на пенсии, куда тебе итальянский? С кем ты на нем разговаривать собралась? Всю жизнь на заводе, а теперь в Милан намылилась? Детей куда мне деть?! Ну не к свекрови же их везти? Ты же знаешь, Галина Петровна не берет, у нее вечно то спина болит, то она к мануальщику. Да и Дашка из школы приходит, ей обед готовить надо и уроки делать. Руслан ей даже заикнуться не смеет, он у матери под каблуком, ты же в курсе. А я загналась как лошадь, у меня спина отваливается. Мне тоже хочется хоть как-то лицом заняться, пока я совсем в кляксу не превратилась!
Алиса, не дожидаясь приглашения, уже скинула кроссовки и деловито прошлепала в гостиную, где немедленно схватила с полки стеклянную фигурку муранского стекла. Ту, которую Тамара Рудольфовна привезла из Венеции три года назад, когда впервые позволила себе такой шикарный отпуск, продав старую дачу. Тамара, не повышая голоса, процедила:
— Алиса, поставь на место, немедленно. И сядь на диван. Руки держи при себе, в этом доме нет ни одной вещи, которую можно трогать без спроса.
Девочка фыркнула, но фигурку поставила.Правда, на край и та чудом не свалилась на пол. Вероника же, вместо того чтобы сделать замечание своему ребенку, набросилась на мать:
— Ты можешь хоть раз без этих своих армейских замашек?! Ну ребенок, ну взял посмотреть, не разбил же! Ты вообще как каменная, ей-богу! Тебе что, жалко для родных внуков времени? Другие бабки наизнанку выворачиваются, лишь бы с внуками посидеть, пироги пекут, в парки водят, вяжут им там что-то, а ты… Ты только о себе думаешь! «Курсы», «пожить для себя», «я вам не прислуга»! Меня же бабушка нянчила, справлялась!
Вот тут Тамару и прорвало. Не на крик, нет, кричать она не умела, но голос ее зазвенел, как туго натянутая струна, готовая лопнуть от напряжения.
— А вот с этого места поподробнее, будь любезна, — сказала она, делая шаг к дочери. — Что значит «бабушка меня нянчила»? Ты сейчас кого имеешь в виду? Бабу Зину? Так она тебя видела раз в полгода по большим праздникам, привозила коробку зефира и исчезала в закат. Я, родив тебя, барахталась в декрете одна, потому что твой отец работал, а свекровь, дай Бог ей здоровья, сказала мне прямым текстом: «Я свое отсидела, Тамарочка, ты рожала для себя, вот и крутись». И я крутилась. Я не бегала к ней с воплями «выручайте», не сваливала на нее ответственность, не требовала, чтобы она бросала свою жизнь и впрягалась в мою. Я справлялась сама, потому что это было МОЕ решение — родить ребенка. И я не понимаю, Вероника, с чего ты взяла, что я тебе чем-то обязана? Я что, подписывала контракт на пожизненное обслуживание твоих детей, когда ты решала рожать сначала одного, а потом, не успев разобраться с подгузниками, второго?
Вероника побагровела. Пятна пошли у нее по шее и поползли к щекам — верный признак надвигающейся истерики. Артем, почуяв, что пахнет жареным, затих и притулился у вешалки с пальто. А Алиса, наоборот, с любопытством уставилась на взрослых, как на новый сезон реалити-шоу.
— Я не говорю, что ты обязана! — почти прокричала Вероника. — Но это же твои внуки! Неужели у тебя сердце кровью не обливается от мысли, что они растут, а ты в стороне?! Тебе что, совсем на них наплевать? Дай угадаю, тебе важнее твой драгоценный итальянский и кофе с круассанами, чем родные люди? Ты же бабушка, мам, ба-буш-ка! Это же почетно, это же радость, а ты от них шарахаешься, как от прокаженных! Вот скажи честно, ты их вообще любишь?
— Я их люблю, — отчеканила Тамара, и каждое ее слово падало веско, как гиря на весы, — ровно настолько, насколько должна любить бабушка. Я рада их видеть, когда вы приходите в гости по приглашению, я дарю им подарки на праздники, я готова иногда, ЭПИЗОДИЧЕСКИ, посидеть с ними в форс-мажорной ситуации, если я свободна и если меня предупредили заранее, хотя бы за три дня. Но я не обязана быть вашей постоянной нянькой, понимаешь? Я не собачка на подхвате, чтобы бросать все и мчаться по первому свистку, потому что Руслану приспичило на картинг, а тебе колоть в лицо какую-то дрянь. Я свою смену отстояла, Вероника. Я отпахала на заводе двадцать семь лет, я вырастила тебя и твоего брата, я похоронила твоего отца и выжила в девяностые на одной гречке. Я заслужила право жить так, как я хочу, и не отчитываться перед тобой за каждый свой шаг.
— Ага, «эпизодически»! — передразнила Вероника, срываясь на визг. — Галина Петровна всегда она занята, у нее младшая дочь-школьница. Ее понять можно. Но ты то одна! А меня готова сгноить за то, что я попросила помощи! Где справедливость-то? Руслан перед своей матерью на цыпочках ходит и боится лишний раз детей ей отвезти, потому что она ему мозг вынесет, и ты со мной так же поступаешь?
— Потому что твой Руслан подкаблучник и тряпка, который не может выстроить границы с собственной матерью, — резко ответила Тамара Рудольфовна. — Но это проблемы вашей семьи, а не мои. Ты мне сейчас пытаешься переадресовать ответственность за то, что твоя свекровь — эгоистка, которая родила второго ребенка в сорок пять лет и теперь прикрывается им? Никто не обязан сидеть с твоми детьми! Вероника, ты рожала для себя, вот и крутись. Устраивает такая формулировочка?
Вероника открыла рот, замерла на секунду, а потом ее прорвало потоком брани вперемешку с жалобами. Тамара даже слегка опешила от этого напора, но быстро взяла себя в руки.
— Ты просто бессердечная, чопорная эгоистка, вот ты кто! — кричала Вероника, размазывая слезы по щекам. — Ты никогда меня не любила, ты всегда только о себе думала! Я тебе всю жизнь мешала, да? Ты только и ждала, когда я вырасту и свалю из дома, чтобы начать «жить для себя»! А теперь еще и внуки тебе мешают, да? Ты же у нас теперь аристократка, мадам с курсами итальянского, культурная столица, а мы быдло неотесанное, которое портит твою идиллию! Ну так живи одна со своим стеклом муранским и кофе, раз уж родные внуки тебе поперек горла!
С этими словами она рывком подняла Артема, который уже начал хныкать, схватила Алису за руку и, не прощаясь, выскочила в подъезд, оставив после себя запах духов.
Тамара постояла минуту, потом тяжело вздохнула, подошла к журнальному столику, взяла остывший кофе и села в кресло. Учебник итальянского смотрел на нее со страницы, где жирным шрифтом было выведено «Come stai?» — «Как дела?».
Она усмехнулась краем рта. Дела! Как видите, аттракцион неслыханной щедрости и дочерней благодарности. В душе кипела смесь из гнева на Веронику, обиды на несправедливость и, что самое противное, какого-то навязанного обществом чувства вины, от которого она упорно пыталась избавиться последние несколько лет, с тех самых пор, как Вероника родила Алису и начала с нарастающим напором превращать ее жизнь в детский сад.
Сначала все было почти пристойно. Вероника просила посидеть раз в месяц, в субботу, привозила продукты, благодарила. Потом просьбы участились до двух раз в месяц, потом до каждых выходных, а после рождения Артема и вовсе превратились в безапелляционные требования, приправленные густым соусом из «ты же бабушка, у тебя все равно дел нет, ну что тебе стоит, они будут тихо играть, а я пока в парикмахерскую сгоняю/к врачу/ногти сделаю/просто посплю, потому что я НЕ СПЛЮ ТРЕТИЙ ГОД».
И всегда, всегда в конце этого списка звучало привычное: «А Галина Петровна отказалась, ты же понимаешь, у нее Даша, у нее муж, она занята».
Свекровь Вероники, Галина Петровна, дама вальяжная и ухоженная, действительно вела политику блестящего уклонения от внуков, которую Тамара в глубине души уважала. Галина, родившая младшую дочь Дашку в сорок пять лет от нового мужа, бизнесмена средней руки, теперь с чистой совестью отбивалась от любых поползновений невестки фразой «У меня свой ребенок, я не смогу». И ведь работало! Руслан пикнуть не смел, Вероника глотала обиду и тащила детей к Тамаре, потому что знала: мать-то поругается, покричит, но дверь откроет и в итоге примет, куда ж она денется.
Но в этот раз Тамара дверь открыла, а вот принять не приняла. И теперь сидела, переваривая сказанное.
Через три дня, во вторник вечером, когда Тамара вернулась с урока итальянского (группового, вживую, с преподавателем-итальянцем, который делал ей комплименты касательно произношения), телефон зазвонил. На экране высветилось «Вероника». Тамара Рудольфовна помедлила пару гудков, а потом ответила:
— Слушаю тебя.
— Мам, привет, — голос у дочери был уставший, но уже без истеричных ноток, скорее натужно-спокойный. — Я звоню, чтобы извиниться за субботу. Я погорячилась, наговорила лишнего. Просто нервы уже ни к черту, с детьми реально трудно, я устала как собака, вот и сорвалась на тебе. Ты же знаешь, я тебя люблю, просто иногда крышу сносит.
— Я принимаю твои извинения, — сказала Тамара без особого тепла, но и без враждебности. — Но ты должна понять, Вероника, что я не изменю своего мнения. Твои методы обращения со мной неприемлемы. Если тебе нужна помощь — ты планируешь ее заранее и спрашиваешь, а не ставишь перед фактом, и уж тем более не оскорбляешь меня в моем же доме.
— Да, конечно, я все поняла! — торопливо согласилась Вероника. — Я больше так не буду, честное слово. Слушай, насчет этого… Я хочу тебе предложить компромисс. Давай встретимся где-нибудь на нейтральной территории, без детей, посидим вдвоем в кафе, как раньше, помнишь? Обсудим все спокойно, я хочу услышать твои пожелания, честно! Может, составим какое-то расписание, которое всех устроит, а? Ну чтобы ты не чувствовала, что на тебя давят, но и я знала, на какой день могу рассчитывать, раз в две недели, например. Или раз в месяц, как скажешь!
Тамара задумалась. В этом предложении звучало что-то разумное. Впервые за долгое время дочь предлагала не ультиматум, а диалог. Да и желание посидеть в кафе, без орущих детей, грело душу: может, и правда девочка одумалась, поняла, что мать не железная и ее нужно уважать, а не эксплуатировать. Она согласилась, и они договорились на пятницу, на семь вечера, в уютной кофейне «Шоколадница» в центре, недалеко от работы Вероники.
В пятницу Тамара надела свой любимый брючный костюм терракотового цвета, подкрасила губы помадой, которую берегла для особых случаев, и вышла из дома в приподнятом настроении. Все-таки приятно, когда взрослая дочь проявляет инициативу к примирению и хочет обсудить все цивилизованно. Она даже купила небольшой букет кремовых роз. Не Веронике, а просто так, с мыслью, что этот красивый жест смягчит атмосферу.
В кафе она пришла на десять минут раньше, заказала себе капучино и устроилась за столиком у окна, разглядывая меню десертов. Вероника задерживалась, но Тамара не нервничала — дочь вообще была не очень пунктуальной. Прошло пятнадцать минут, двадцать. Капучино остыл, букет лежал на соседнем стуле, а Вероники все не было. Тамара начала хмуриться и уже полезла в телефон, чтобы позвонить, как вдруг дверь кофейни с шумом распахнулась и на пороге возникла Вероника с лицом, на котором застыло странное, виновато-торжествующее выражение, а следом за ней, переваливаясь с ноги на ногу, в кафе ввалился Руслан, ее муж, и тащил за собой… Алису и Артема. Обоих. В полной боевой экипировке — рюкзаки, сменка, пакеты с игрушками.
Тамара замерла. Буквально окаменела, сжимая в руке ложечку.
— Мамуль, прости, мы опоздали! — затараторила Вероника, подлетая к столику и чмокая мать в щеку. — Заехали за Русланом, он освободился пораньше, и я подумала — чего ему дома сидеть, пусть тоже с нами поужинает, семейный вечер устроим! А детей не с кем было оставить. Ну мы и взяли их с собой, они же тихонько посидят, попьют сока, мы им планшет включим, они нам вообще не помешают!
Руслан, здоровенный детина под два метра ростом, пожал плечами и пробормотал «Здрасьте, Тамара Рудольфовна». Пряча глаза он стал суетливо усаживать детей за соседний столик. Артем немедленно начал колотить ложечкой по столу, выбивая марш, а Алиса громким шепотом потребовала шоколадный торт, угрожая в противном случае закатить истерику на все заведение.
— Вероника, — тихо сказала Тамара, — ты говорила, что мы встретимся вдвоем. На нейтральной территории. Обсудить наши отношения. Ты сказала — без детей. Ты опять меня обманула.
— Я не обманула! — тут же взвилась Вероника, садясь напротив. — Я хотела как лучше! Ну подумаешь, дети с нами, зато Руслан их контролирует, а мы с тобой спокойно поболтаем. Ты зря нагнетаешь, мам, честное слово! Я просто не могла их оставить, у меня не было выхода, пойми ты! Ну, не бросать же их на улице, правда?
Руслан, услышав свое имя, подал голос с соседнего стола, пытаясь одновременно утихомирить Артема и сделать заказ подошедшей официантке:
— Тамара Рудольфовна, ну не сердитесь, мы вообще-то хотели вас попросить… У нас тут билеты в театр на завтра, на дневной спектакль. Случайно достались, знакомый предложил, отказываться неудобно, а мама категорически не может, у нее какие-то процедуры запланированы и Дашку надо к репетитору везти. Может, вы бы завтра с мелкими посидели, а? Часа на три-четыре, не больше! Мы бы в долгу не остались, честное слово!
Тамара медленно, очень медленно отложила ложечку, отодвинула чашку с остывшим капучино. В ее голове в одну секунду сложилась вся картина этого хитрого, многоходового плана. Никакого «компромисса» не было и в помине, «разговор по душам» был приманкой, чтобы выманить ее из дома, создать иллюзию семейного ужина, а потом, как это всегда и бывало, ввернуть главную просьбу — «посиди с внуками». И прикрывалась Вероника своим мужем, который сейчас смотрел на нее глазами побитого спаниеля и ждал, что теща, как обычно, сначала поскандалит, но потом махнет рукой и согласится. Куда ж ей деваться, она же бабушка, она же добрая, она же не выгонит родных внуков.
— Руслан, — произнесла Тамара грозным тоном, — ты сейчас серьезно? Ты, взрослый мужчина, отец двоих детей, приперся сюда с женой, чтобы обманом заставить меня сидеть с вашими отпрысками, пока вы будете развлекаться в театре? Ты считаешь это нормальным? Ты считаешь, что твоя мать имеет право воротить нос и прикрываться семиклассницей Дашей, а я, по остаточному принципу, должна быть у вас на подхвате?
Руслан побагровел и заерзал на стуле.
— Ну зачем вы так… При чем тут обман? Мы просто попросили. У нас ситуация безвыходная, честно. Моя мама реально занята, у нее Дашка трудный подросток, ей надо уроки контролировать, а то съедет на двойки. И муж у нее серьезный, он не любит, когда внуки под ногами путаются, у него бизнес, стресс…
— Стоп! — Тамара Рудольфовна хлопнула ладонью по столу. — Мне плевать на серьезного мужа твоей матери, на ее трудного подростка и на их стресс от бизнеса! Это ее личные обстоятельства, которые я не обязана компенсировать своим временем и своими нервами! Я вам уже месяц талдычу: я не нянька! Я живой человек с собственной жизнью, и я не собираюсь больше плясать под вашу дудку. Вы с Вероникой хотели детей? Вы их родили? Вот и решайте свои проблемы сами. Наймите няню, попросите подругу, продайте билеты в театр, в конце концов, и сидите с детьми сами, но прекратите уже делать из меня круглосуточную палочку-выручалочку!
Вероника, слушавшая эту речь с нарастающим ужасом, вдруг вскочила со стула и, уже не стесняясь посетителей кафе, закричала:
— Да что ты такое несешь, мама?! Мы тебе не чужие, это твои внуки, а ты с нами как с какими-то попрошайками, честное слово! Ты нас позоришь перед людьми, ты всех вокруг себя растоптала! Тебе наплевать, что у меня давление скачет, что Руслан пашет без выходных, что дети не видят нормального отдыха! Ты только о себе думаешь, о своем драгоценном «пожить для себя»! Да кто тебе сказал, что ты вообще имеешь на это право, пока у тебя внуки маленькие?! Ты же мать, ты же должна поддерживать, а не отталкивать!
— Я тебе ничего не должна! — отрезала Тамара, поднимаясь и забирая со стула свой букет и сумку. — Слышишь? Ни-че-го. Тот факт, что я тебя родила, не делает меня твоей пожизненной собственностью и не обязывает меня обслуживать твоих детей. Я закрываю этот вопрос раз и навсегда. Если ты не способна меня услышать и продолжаешь манипуляции, уговоры и подлые трюки с «нейтральной территорией», то нам с тобой не о чем разговаривать. Я не буду сидеть с твоими детьми ни завтра, ни через неделю, ни через месяц. Когда ты будешь готова общаться со мной как с человеком, без просьб, требований и подстав — позвони. А до тех пор — не трать мое время.
Она повернулась и пошла к выходу, чувствуя, как в спину ей упираются любопытные глаза посетителей кафе. Услышала, как Алиса снова начинает ныть, требуя торт, как Артем бросает ложечку на пол и заливается плачем, а Вероника кричит ей вслед что-то злое, оскорбительное. Что-то про «бессердечную старуху» и «ты еще вспомнишь этот день, когда они вырастут и даже не позвонят тебе».
Тамара не обернулась. Она вышла на воздух, вдохнула полной грудью. Не было ни сожаления, ни чувства вины. Мосты были сожжены, и в этом пепелище, как ни странно, дышалось куда свободнее, чем в душной атмосфере вечных претензий и обманутых надежд.
Прошло чуть больше месяца.
Вероника не звонила, не писала, обрубив все контакты, и Тамара, сначала переживавшая и по привычке ждавшая сигнала телефона, постепенно втянулась в эту новую, удивительно свободную жизнь. Она успешно сдала экзамен на уровень А2 по итальянскому и даже начала легкий, ни к чему не обязывающий флирт с преподавателем языка, синьором Лоренцо, который называл ее «la mia principessa russa». О внуках она думала редко, и то с каким-то щемящим недоумением: как можно было довести ситуацию до такого абсурда?
В середине сентября, когда листва только начала желтеть, Тамара ехала в метро по эскалатору и случайно заметила на соседней платформе картину, которая заставила ее замереть, а потом, усмехнувшись про себя.
На платформе стояла Галина Петровна — та самая неприступная свекровь Вероники, которая годами воротила нос от внуков, — и держала за руку Артема и Алису. Вид у Галины был загнанный: волосы растрепаны, блузка выбилась из-под пояса, в одной руке детский рюкзак с супергероем, в другой пакет из супермаркета, из которого торчал батон. Артем, как обычно, орал и пытался вырваться, Алиса выпрашивала мороженое, а Галина, присев на корточки, что-то втолковывала детям срывающимся голосом, и на лице ее читалось выражение вселенской обреченности.
Тамара Рудольфовна не стала подходить. Нетрудно было догадаться, что произошло. Видимо, Вероника с Русланом больше не спрашивали, а скидывали детей, как когда-то Тамаре. Отыгрывались на свекрови за все годы отказов, нагружая ее внуками по полной программе, без выходных и перекуров.
Тамара не чувствовала злорадства. Скорее, горькое удовлетворение от того, что колесо наконец повернулось и дочь нашла себе другую «палочку-выручалочку», а сама она успела вовремя спрыгнуть с этой карусели. Она поправила сумку на плече, подумала о завтрашнем уроке с Лоренцо и, уже не оглядываясь, ушла.