Письмо лежало нераспечатанным третий день. Он знал почерк — это снова из журнала, и снова отказ. Не потому что плохо написано. А потому что под текстом стояла его фамилия. Тридцать лет одна сплетня закрывала ему двери, в которые с улицы пускали кого попало.
Так в Петербурге начала 1880-х жил человек, которого Лев Толстой назовёт самым русским из наших писателей. Николай Семёнович Лесков. «Левша», «Очарованный странник», «Леди Макбет Мценского уезда» — это всё он. А поэт Игорь Северянин позже скажет о нём короче всех: «прозёванный гений».
Как же вышло, что гения — прозевали?
Мальчик без диплома, выучившийся у дорог
Орловская губерния, село Горохово, 1830-е годы. Запах антоновки из сада, дёгтя от телег, ладана из домовой часовни. Отец, из духовного звания, выбился в следователи: ему отдавали самые запутанные дела — он видел людей насквозь. Этот дар сын унаследует сполна.
А вот учёба не задалась. Орловскую гимназию маленький Лесков так и не осилил — отучился два класса и ушёл. Ни университета, ни диплома. Зато в двадцать с небольшим он нанялся коммерческим агентом к английской фирме родственника Шкотта и три года колесил по стране. Ночевал на постоялых дворах, торговался на ярмарках, слушал, как говорят возчики, монахи, мастеровые. Всё, что он знал о России, он узнал не из книг — а из дорог.
Тогда он ещё не знал, что они дадут ему то, чего не было ни у одного русского классика, — ни на кого не похожий язык. И что тот же дар обернётся для него тридцатью годами одиночества.
Один пожар, одна заметка — и клеймо на всю жизнь
В мае 1862 года в Петербурге горели рынки и целые кварталы. Поползли слухи: поджигают студенты-радикалы. Лесков, тогда начинающий газетчик, написал невинную заметку: пусть власти либо опровергнут слух, либо назовут поджигателей. Этого хватило, чтобы нажить врагов сразу с двух сторон.
А через два года он выпустил роман «Некуда» под псевдонимом Стебницкий — злую книгу про модные тогда нигилистические коммуны, где вывел в карикатурном виде узнаваемых людей из радикалов.
И вот здесь земля ушла у него из-под ног. Молодая критика не простила насмешки и пустила слух — подлый и липкий: будто роман написан по заказу. По заказу тайной полиции, Третьего отделения. Будто Лесков — доносчик, продавший перо жандармам. Это была неправда. Но в России слух тяжелее правды.
А в 1865 году самый влиятельный критик эпохи Дмитрий Писарев добил его одним вопросом — почти приговором: найдётся ли теперь хоть один честный журнал, кроме «Русского вестника», который осмелится напечатать что-нибудь, подписанное фамилией Стебницкого? Это был не вопрос. Это был сигнал к бойкоту. И вся прогрессивная пресса закрыла перед ним двери на годы. Печатал его, по сути, один редактор — Михаил Катков. Человек, давший русской прозе её самый сочный голос, годами ходил с клеймом стукача — за одну заметку и один колючий роман.
Праведники, которых он искал всю жизнь
А теперь — про то, что он делал в этом одиночестве. Он не озлобился — он стал писать о праведниках. Пока критики спорили об общественной пользе, Лесков собирал по России людей честных, чудаковатых, светлых. Так родился «Очарованный странник» — про беглого монаха Ивана Флягина, которого мотало по всей земле русской. Так родился «Левша» — сказ про косого тульского мастера, что подковал английскую блоху, а Россия его и не заметила, дала умереть в больнице для бедных.
Он словно писал и про себя.
А язык его был такой, что коллеги только разводили руками. Он не описывал народ — он говорил его голосом, выдумывая слова, какие мужик мог бы сказать, да не успел: «мелкоскоп», «нимфозория», «буреметр». Толстой сказал о нём то, чего не говорил ни о ком: самый русский из наших писателей. А он всё ещё считался третьесортным.
Книга, которую сожгли при живом авторе
К старости Лесков сошёлся во взглядах со Львом Толстым и стал так же резко судить казённую церковь, противопоставляя ей простую веру праведников. И тут его настиг второй удар, побольнее первого.
В 1889 году выходило собрание его сочинений — итог всей жизни. Шестой том был почти весь про духовенство. Цензура его задержала, а тираж пустила под нож. Дело жизни, уже отпечатанное, уничтожили у него на глазах. Лесков узнал об этом на лестнице — и там же его настиг сердечный приступ, первый из тех, что сведут его в могилу.
Дышать становилось всё труднее: последние пять лет его мучила астма. Но он писал, пока держала рука. В один из последних морозных дней он вышел подышать в любимый Таврический сад — и простудил больные лёгкие. В феврале 1895-го сын Андрей нашёл его в кабинете в двадцать минут второго ночи. Прозёванный гений ушёл так же тихо, как и жил.
Прошло время помнить о моей могиле
Он всё продумал заранее. В записке «Моя посмертная просьба» он распорядился собой так, как с ним обошлась литература. Похоронить — по самому низшему, последнему разряду. Никаких речей над гробом. На могиле — ничего, кроме простого деревянного креста. А дальше — строки, от которых перехватывает горло: если крест обветшает и найдётся человек, что захочет его заменить, — пусть заменит, и спасибо ему. А если не найдётся — значит, и время помнить о его могиле прошло.
Но история всё расставила по местам. Сплетню про доносчика забыли, бойкот — тоже. А «Левшу» и «Очарованного странника» сегодня проходят в школе, и подкованную блоху знает каждый ребёнок. Тот деревянный крест давно сменили на достойное надгробие на Литераторских мостках. Россия всё-таки пришла к его могиле — просто опоздала ровно на столько, на сколько прозевала его самого.
А вы как считаете: Лескова погубила одна злая сплетня — или он сам выбрал свою судьбу, когда не стал прогибаться ни под правых, ни под левых и остался сам по себе?