Жизнь в окопах двух мировых войн мы представляем по плакатам: штыковая атака, разрывы снарядов, колючая проволока. Картинка героическая.
Только сам солдат той эпохи, услышав такой образ, скорее всего устало усмехнулся бы — потому что каждый день его ломала вещь куда тише и упрямее. Вода под ногами. Вода выводила людей из строя массово — порой эффективнее, чем рассчитывал противник. Как именно — давайте по порядку, начав с того, как вообще выглядел быт в траншее.
Как жили солдаты в окопах
До войны Гарри Дринкуотер стоял за прилавком в лавке в Стратфорде-на-Эйвоне — родном городке Шекспира, тихом и насквозь мирном. Его, кстати, едва не забраковали: полдюйма не хватило до нужного роста. Он всё равно нашёл батальон, который его взял.
В декабре 1915 года Дринкуотер оказался в районе Сюзанны на Сомме, расквартированный в палатках по двенадцать человек, между немецкими позициями и собственной тяжёлой артиллерией. В кармане — тайный дневник: вести записи на фронте строжайше запрещали, он вёл. И первое, что он увидел, было почти красиво. Щёлочки света из палаток отражались в лужах, и всё это походило на сказочную страну. «Завтра идём в окопы, — записал он. — Что у нас выйдет, не знаю».
Сказка кончилась на следующий день.
Дальше в его записях — будни, в которых нет ни одного выстрела, зато есть всё остальное. Грязи в траншее столько, что просто шагнуть вперёд нельзя: Дринкуотер упирался локтями в скользкие глиняные стены и подтягивал себя дальше, как альпинист на отвесной скале. Пол землянки — жижа по колено. Еда (холодный бекон, хлеб и джем) висела в мешке под потолком, с которого капала грязь, так что каждый обед наполовину был обедом, наполовину дегустацией суглинка. А спал он, по собственной записи, около часа в сутки — стоя, и то и дело просыпался от крысы, перебегавшей по плечу. Крыс, которых фронтовики в письмах описывали чуть ли не кошачьими.
Дринкуотер был не на самом страшном участке и не в самый страшный день. Это просто норма передовой.
Так траншея встречала почти всех. Рядовой Уолтер Хэйр из Западно-Йоркширского полка впервые спустился в окоп на Сомме — и сразу ушёл в жидкое месиво по колено, не веря своим глазам. На учениях о таком не предупреждал никто: сапоги в подготовке солдата считались мелочью. На фронте они оказались вопросом жизни. А откуда бралось столько воды? Ответ лежит буквально под ногами — в геологии.
Убрать воду, конечно, пытались. Откачивали ручными помпами, вычерпывали вёдрами, а где не было ни того ни другого — касками. Но часто к утру всё возвращалось. Это была не уборка, а сизифов труд по колено в ледяной жиже.
Окопная стопа: болезнь мокрых сапог
Назвали её просто и страшно — окопная стопа (по-английски trench foot, иногда говорят «траншейная стопа»). И первое, что про неё нужно знать: мороз для неё не нужен.
Современные врачи относят окопную стопу к non-freezing cold injury — холодовым травмам без замерзания тканей. В этом всё коварство. Обморожение — это когда ткани губит лёд. Окопная стопа — когда их ломает долгая связка воды, холода, неподвижности и сдавленной обуви, и при этом ни одна капля не превращается в лёд. Риск появляется уже при плюсовой температуре, примерно от нуля до плюс пятнадцати, если ноги часами и сутками остаются мокрыми, холодными и стиснутыми ботинком.
И вот почему вода тут опаснее самого холода. Сухой мороз человек ещё может обмануть слоями одежды. Вода обманывать не даёт: она выдавливает воздух из ткани, убивает теплоизоляцию и превращает ботинок из защиты в холодный компресс, который не снять. Тело в ответ сужает сосуды, нарушается микроциркуляция, нарастает отёк, повреждаются нервы — и в тяжёлых случаях ткани действительно начинают погибать.
И самое жуткое здесь вот что: сначала нога не болит, а немеет. Солдат продолжает стоять в воде, а повреждение нарастает почти без сигнала тревоги.
Фронтовики вспоминали, что чувствительность пропадала пугающе глубоко — человек мог попросту не замечать, что повредил ногу всерьёз. А настоящая боль приходила потом, при согревании: кровь возвращалась в разрушенные сосуды, и бойцы описывали это одинаково — будто к ступне прижали раскалённое докрасна железо. Спасение болело сильнее самой болезни.
Со стороны это выглядело так. Сначала кожа белела и сморщивалась, как после слишком долгой ванны. Потом — онемение, отёк, багровые пятна, пузыри. От грязи и сырости носок и верхний слой кожи могли срастись в одно целое: канадский рядовой Сондерс вспоминал, что снять такие носки удавалось только одним способом — срезав ножом. Один солдат с такими ногами — личная трагедия. Десятки тысяч — уже военная проблема.
В сырой одежде, которую неделями нельзя было ни постирать, ни высушить, прекрасно жила платяная вошь, разносившая окопную лихорадку: высокая температура, выматывающая ломота в суставах, тяжёлая апатия.
Как мокрые ноги били по армии
Принято считать, что солдата выбивает из строя пуля или осколок. Статистика Первой мировой говорит другое.
За одну зиму 1914–1915 годов только в британской армии с окопной стопой в госпиталь попало больше двадцати тысяч человек. А в декабре 1914-го штаб 48-й дивизии зафиксировал соотношение, от которого штабным офицерам должно было стать нехорошо: потери от сырости превысили потери от немецких пуль и снарядов втрое.
Три к одному. В пользу воды, а не противника.
Военные называют это санитарными потерями — когда армия теряет бойцов не от оружия, а от болезней и условий. И здесь прячется главная мысль: окопная стопа была болезнью не только ноги, но и всей военной машины. Один солдат мог по лени забыть сменить носки. Но десять тысяч солдат с гниющими ногами означали другое: что провалилась система — дренаж, настилы, снабжение сухими носками, ротация, контроль офицеров. Нога в окопной войне стала боевым ресурсом наравне с патронами. Можно иметь винтовку и приказ наступать, но если человек не способен стоять, армия заканчивается на уровне ботинка.
Как армии воевали с водой в окопах
Когда в конце ноября 1914-го в один из британских госпиталей во Франции разом привезли первые шесть десятков солдат с почерневшими, распухшими ногами, врачи попросту не знали, что с этим делать: болезнь была новой. Спасла случайность — один хирург вспомнил вычитанное где-то средство, которым канадские лесорубы и старатели лечили обмороженные ноги: скипидарное масло. Помогло. С этого растерянного эпизода и началась большая война медицины с сыростью.
Первое же системное решение оказалось не медицинским, а дисциплинарным. Командование рассудило просто: раз ноги гниют от небрежности — виноват и тот офицер, который недосмотрел. В Канадском корпусе генерал Артур Карри добился резкого спада случаев именно так — профилактику сделали вопросом дисциплины, и за состояние ног солдат офицер отвечал почти как за исправность винтовки.
Звучит цинично. Сработало отлично.
Дальше пошла рутина, скучная и спасительная. Солдатам предписывали менять носки, сушить и растирать ноги, проходить утренние осмотры. На передовой полагалось иметь при себе три пары носков и менять их минимум дважды в день — сухие носки стали ценностью почти боевой. А дно траншей застилали дакбордами: деревянными решётчатыми настилами, которые клали поверх дренажных канав.
На фоне артиллерии и первых танков эти деревянные решётки выглядели почти смешно. Но для пехоты они значили не меньше: дакборд поднимал ногу над водой сантиметров на десять — и порой именно эти десять сантиметров решали, останется батальон на ногах или уедет в госпиталь.
А ещё ноги мазали китовым жиром. Каждый солдат втирал его в ступни и создавал водонепроницаемую плёнку, а расход был промышленный — один пехотный батальон на передовой съедал до десяти галлонов, почти сорок литров китового жира в сутки. Спрос на китов в ту войну подскочил так, что промысел в Южной Атлантике работал на износ. Из китового жира гнали глицерин для пороха, делали незамерзающую смазку для винтовок, пропитывали им джут для мешков с песком, которыми укрепляли брустверы, им же лётчики мазали лица от обморожения в открытых кабинах, а в тылу из него делали маргарин.
А что было во Вторую мировую
К следующей большой войне про окопную стопу уже всё знали и она перестала быть массовой катастрофой.
Помогла прежде всего сама война: она стала подвижной. Там, где в 1915-м солдаты месяцами стояли в одной и той же луже, теперь фронт катился вперёд танковыми клиньями, и времени врасти ногами в грязь почти не оставалось. А где окопы всё-таки были — под Ленинградом, в Италии, на тихоокеанских островах, — там уже системно копали дренаж, стелили настилы, отводили воду. К концу войны подоспели и антибиотики: саму болезнь они не отменяли, зато резко срезали число гангрен и ампутаций.
Главное же — то, что в Первую мировую было отчаянной импровизацией, во Вторую стало скучной нормой. Регулярная смена носков, сушка, осмотр ног, ротация из сырых участков — всё это прописали в уставах.
И всё же вода никуда не делась — она просто ждала сбоя в системе. На Восточном фронте её приносила распутица — осенняя и весенняя жижа, в которой тонули и люди, и техника.
На Тихом океане появилась тропическая родня окопной стопы: жара, вечная сырость, гниющая кожа. А самый громкий случай — Арденны, зима 1944 года. Во время «Битвы за выступ» немецкое наступление застало американцев врасплох: многие части ещё донашивали летнее обмундирование, потому что командиры были уверены — война закончится раньше холодов. Расплата вышла страшной.
За ту зиму американские войска в Северо-Западной Европе потеряли от обморожений и окопной стопы около 71 тысячи человек — почти столько же, сколько британцы за всю Первую мировую. В отдельных подразделениях под Арденнами мокрые и обмороженные ноги выбивали людей чаще, чем немецкие пули. Так что проблему не «решили раз и навсегда» — её приручили. Из стихийного бедствия превратили в управляемый риск, накрепко связанный с дисциплиной и снабжением.