Рубрика «Арт Любопытно» по пятницам
Если попросить человека, далёкого от искусства, представить «типично русский пейзаж», то с огромной вероятностью он опишет именно картины Исаака Левитана: низкое небо, осенняя дорога, река, тихая деревня, свет, от которого одновременно спокойно и немного больно.
Левитан вообще оказался человеком, который каким-то непостижимым образом сумел нарисовать само ощущение России. Причём не парадной и не героической, а той самой, которую невозможно объяснить иностранцу: сырой воздух после дождя, бесконечная дорога, тревожная тишина вечера, странная смесь красоты и внутренней тоски.
И в этом проявляется жестокий парадокс: главный художник «русского состояния» в глазах официального государства был чужим.
Исаак Левитан родился в 1860 году в бедной еврейской семье в черте оседлости. Детство тяжёлое почти с самого начала. Рано умерла мать. Потом отец. Исааку было тринадцать, когда его старший брат Авель, тоже художник, устроил их обоих в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где платили стипендию — небольшую, но достаточную, чтобы не умереть с голоду. Какое-то время они буквально ночевали в аудиториях, потому что снять жильё было не на что.Вот в этих обстоятельствах и вырастал будущий классик русского пейзажа. Не в дворянском имении и не в подмосковном саду, а впроголодь в холодных училищных коридорах.
В 1879 году, после покушения на Александра II, евреев начали массово высылать из Москвы. Левитану девятнадцать лет. Он уже учится у Алексея Саврасова, уже заметен, уже подаёт большие надежды — и вдруг оказывается в Салтыковке за московской чертой. Там он пишет этюды, возвращается в Москву почти тайком, снова работает.Такая вот почти невозможная судьба: очевидный талант, признание, восхищение коллег — и одновременно постоянное ощущение непрочности собственного положения.
Но тем поразительнее другое. Человек, которого официальная Россия периодически от себя отталкивала, писал её с такой нежностью и точностью, что другие художники — русские, выросшие внутри этой культуры, — смотрели на его работы и удивлялись: как он вообще это видит? Илья Репин говорил о Левитане с откровенным восхищением. Василий Поленов считал его работы откровением. Константин Коровин, который сам блестяще умел писать свет и воздух, признавал: у Левитана есть что-то такое, чего нет у других.
И понять это нетрудно, если смотреть внимательно. У Левитана русский пейзаж почти никогда не бывает красивым в открыточно-лубочном смысле. Там нет эффектных закатов ради красоты, нет нарядной декоративности, нет ощущения праздничной «России с берёзками». Зато есть состояние: усталое небо над полем, дорога, которая уходит и ничего не обещает, осень не как праздник цвета, а как тихое угасание.
Его учитель Алексей Саврасов умел поймать момент, когда природа делает что-то живое. Левитан пошёл дальше: он научился ловить то, что природа переживает внутри. Разница примерно такая же, как между фотографией человека и настоящим психологическим портретом. Саврасов сам это понял и однажды сказал про ученика: «Из всех вас один Левитан чувствует». Не умеет — именно чувствует. И это, похоже, было одновременно и комплиментом, и диагнозом.
В 1892 году выходит новый антисемитский указ, и новая высылка — теперь уже в Тверскую губернию. Это в тот момент, когда Левитана уже знает вся культурная Россия, когда его картины покупает Павел Третьяков, но государственная машина по-прежнему чисто по факту его происхождения сигнализирует: вам здесь не место. На этот раз помогают друзья: Антон Чехов пишет письма куда нужно, подключаются знакомые, и через несколько месяцев Левитану разрешают вернуться.
Но вот что интересно: именно в эти тяжёлые периоды появляются его самые сильные вещи.
«Над вечным покоем» вообще одна из самых пронзительных русских картин в истории живописи. Огромное небо, тяжёлые облака, маленькая церковь на мысу, тёмная вода и почти физическое ощущение человеческой хрупкости перед огромным миром.Это не просто «пейзаж настроения», как любят писать в учебниках. Это очень личное чувство человека, который слишком хорошо знает, насколько непрочным может быть всё вокруг.
Вот почему у Левитана так много одиночества. Вот почему его природа никогда не выглядит уютной открыткой и даже в солнечном свете у него всегда есть тревога.
При этом внешне Левитан вовсе не был тихим затворником. Наоборот. Друзья вспоминали его остроумным, обаятельным, очень живым человеком. У него были романы, сложные отношения, громкие ссоры. А его нервная, искренняя дружба с Чеховым временами напоминала эмоциональные качели.Но вот эта внутренняя неустроенность, похоже, всё сильнее подтачивала его и душевно, и физически: болезнь сердца, тяжёлые приступы, депрессии, постоянное ощущение приближающегося конца.
Он проживёт всего 39 лет.Не успеет закончить несколько больших полотен. На мольберте останется незавершённая «Озеро. Русь» — удивительно светлая работа, совсем не похожая на его привычную тональность. Как будто в конце жизни он вдруг увидел что-то другое, но договорить уже не успел.А ещё в мастерской останутся четыре десятка незаконченных работ и три сотни этюдов.
Сегодня в Государственной Третьяковской галерее картин Левитана больше, чем у любого другого русского пейзажиста. Там висит «Золотая осень», которую знают даже люди, далёкие от живописи. «Март». «Вечерний звон». «Берёзовая роща». Картины, которые давно стали почти синонимом слов «русская природа».
И в этом остаётся главный парадокс Левитана. Человек, которому Россия всё время напоминала, что он здесь не совсем свой, сумел точнее многих других почувствовать её воздух, её тишину, её печаль и её красоту.
Наверное, поэтому его любовь к России выглядит не государственной и не идеологической, а очень личной и почти трагической. Как любовь человека к дому, в котором ему не всегда рады.
И, возможно, именно поэтому пейзажи Левитана до сих пор воспринимаются не как «классическая живопись из музея», а как что-то слишком узнаваемое и внутренне близкое.
Иногда самые глубокие вещи о стране говорят люди, которым так и не дали почувствовать себя в ней полностью своими.
#АРТ_любопытно #артстудияЗЕРКАЛО