1944 год. Над Ольховкой висит густой туман. Еще только раннее утро, но в доме Марфы Архиповны горит свет. Он горел всю ночь. Вчера поздно вечером приходил староста и предупредил, что немцев, которые сейчас разбираются с картами и бумагами у них в сельсовете, заселит к ней - у нее один из добротных домов в деревне. Она прождала их всю ночь.
Марфа Васильевна подсела к окну и стала смотреть на дорогу. По этой дороге ушли на фронт ее муж и пятеро сыновей, которые уже никогда не вернутся - все погибли один за другим. Один за другим…
В памяти всплывали картины их жизни. Как поженились, как растили детей. Все как у людей. А потом война. Иван, ее муж, стоял у ворот и улыбался своей задорной улыбкой, как - будто и не было никакой войны: «Вернусь, Марфа! К первому снегу вернусь, мы быстро с ними расправимся!» Обещания не сдержал. Не вернулся. Погиб под Смоленском.
Старший сын Петр обнял ее на прощание, шепнул: «Мама, ты держись, мы их остановим». Его танк подбили под Орлом.
Близнецы Алеша и Михаил росли вместе в драках и шалостях, и на фронт ушли вдвоем. Письма приходили редко, а потом пришли две похоронки. Одновременно.
Степан рос тихим, молчаливым ребенком. Так же тихо и молча ушел на фронт, только улыбнулся матери на прощание и все. Погиб через месяц.
Младший Гриша сбежал на фронт, когда ему стукнуло семнадцать. Марфа догнала его у вокзала, когда он уже запрыгивал в вагон, и успела только истошно крикнуть: «Гриша, вернись!», но он только обернулся и махнул рукой. Похоронка пришла через полгода – пал смертью храбрых.
Марфа вытерла слёзы уголком платка. Дыхание сбилось, в груди что-то сдавило — то ли боль, то ли ненависть.
А сегодня по этой же самой дороге в её дом придут враги, отнявшие у неё самых дорогих людей. Сердце сжалось при мысли о своих сыновьях, на глаза навернулись слёзы. И эти враги будут жить у неё! Есть из её мисок, спать на лавках, где когда‑то сидели её мальчики, греться у печи, которую топил её муж.
Она снова взглянула на улицу. Вдалеке показались фигуры. Сначала одна, потом другая, третья… Немецкие солдаты. Идут.
Дверь резко распахнулась без стука. На пороге стояли солдаты вражеской армии и староста их деревни.
- Марфа, вот твои жильцы – быстро проговорил староста. - Смотри у меня, чтобы все было в порядке!
А затем обернулся с заискивающей улыбкой к ним и стал приглашать в дом.
Но им приглашения были не нужны. Солдаты, не обращая внимания на хозяйку, уже начали наводить свои порядки.
Один из них был офицер. Высокий, подтянутый он все так же остался стоять у двери. Потом взглянул на Марфу. Марфа не шевелилась. Она не мигая прямо смотрела на непрошенных гостей.
Офицер обвел комнату долгим, мрачным взглядом, прошел к столу и сел на стул.
Один из солдат, проходя мимо Марфы, грубо толкнул ее в плечо. Она медленно отошла в угол, к сундуку.
Староста, кланяясь во все стороны, задом попятился к двери и, нащупав ее рукой, вышел из дома. Марфа осталась одна с немцами.
Офицер что-то отрывисто приказал своим солдатам, и они тут же вышли из дома. Вскоре они вернулись в избу с какими-то ящиками, свертками, папками, мешками. Офицер подошел к одному из ящиков, достал оттуда какую-то фотографию в рамке и повесил на стену. Марфа осторожно повернула голову и посмотрела на фото. На ней были изображены женщина с длинной косой и две маленькие девочки. Один из солдат, который толкнул Марфу в плечо, заметил горшок в печи и заглянул внутрь. Там была жиденькая каша на воде. Солдат хмыкнул, подошел к одному из ящиков и достал оттуда банку консервов.
Марфа молча наблюдала, как они устраивают свой быт в ее доме - переставляют вещи, фотографии ее семьи на стене прикрывают картой, а на лавках раскладывают свое оружие. «Видел бы ты, Иван, что происходит в нашем доме», мысленно обратилась Марфа к покойному мужу и тяжко вздохнула.
К полудню немцы более‑менее обустроились. Офицер отдал приказ своим солдатам проверить двор и окрестности, а Марфе приготовить еду. Немецкий офицер достаточно сносно говорил по-русски, и Марфа поняла все, что он сказал.
Она кивнула и прошла к печи. Ее руки привычно ловко орудовали ухватом и горшками, а в груди засел тугой ком. Она понимала, сейчас она будет кормить тех, кто убил её детей.
Через некоторое время Марфа поставила на стол миску с варёной картошкой, хлеб, кувшин молока. Немцы сели за стол.
Один из солдат попробовал картошку, нахмурился. Вслед за ним офицер откусил кусок хлеба и тоже недовольно скривил лицо:
— Еда без соли?
— Соли нет, — сухо ответила Марфа. — Давно кончилась.
Один из солдат раздраженно бросил картофелину на пол, схватил винтовку и направил дуло на Марфу. Марфа посмотрела прямо ему в лицо.
Тем временем офицер допил молоко и обернулся к Марфе, все так же стоящей у печи:
- Ты будешь для нас готовить, стирать, убирать, а за это мы позволим тебе жить здесь. Поняла?
— Поняла, — кивнула Марфа.
Наступила ночь. Марфа лежала за печью на жёсткой лавке, прислушивалась к дыханию немцев. Кто-то из них вздыхал, кто-то храпел, и только офицер спал тихо, как человек, привыкший все всегда контролировать.
Она поднялась на рассвете. Растопила печь, поставила греться воду. Движения были привычными, отработанными за десятилетия крестьянского труда. Но еще что-то новое появилось во всем ее обличии. У нее созрел план. Впервые за долгое время на ее губах появилось что-то наподобие улыбки. «За сыновей моих, за мужа, за всё»...
Продолжение: