В предыдущей главе:
Ночью Пелагея тайно посещает знахарку, покупая зелье от бесплодия. Дома, выпив часть мерзкого варева, она выливает остатки, решив забеременеть сама.
Гордей Ширяев осознает, что империю некому оставить. Он едет мириться к дочери Марфе и зятю Ивану. Увидев их богатое хозяйство и беременную дочь, Гордей предлагает им капиталы. Иван жестко отвергает деньги тестя.
Ширяев рад скорому внуку, но решает жениться вновь ради рождения собственного наследника. Гордей долго отвергает робких купеческих дочек, требуя найти невесту с железным характером. На ярмарке он замечает гордую, бесстрашную красавицу из строгой семьи и решает любой ценой завоевать эту неприступную девушку.
Глава 14
Осада купеческого дома выдалась тяжелой, изматывающей, но совершенно не похожей на привычные для Гордея Ширяева безжалостные торговые войны. Впервые в жизни матерый хищник, привыкший брать свое холодным расчетом, столкнулся с силой, которая едва не сбила его с ног.
— Гордей Ильич, вы бы хоть чаю выпили, — осторожно, боясь попасть под горячую руку, произнес управляющий Ефим, переминаясь у дверей рабочей комнаты. — Третий день к бумагам не притрагиваетесь. Векселя горят. Подряды стынут.
— В печь их брось! — глухо рыкнул Ширяев, не отрывая воспаленного взгляда от окна, за которым катились чужие экипажи. — Узнал то, что я велел?
— Так точно-с. Панкрат Демидович сегодня на биржу не поедут, дома изволят быть. С дочерью-с.
— Запрягай.
К своему собственному изумлению, Гордей понял, что влюбился. Влюбился не на шутку, не по-мальчишески, а тяжело, властно, до потемнения в глазах. Анна стала для него наваждением. Она перестала быть просто подходящим, здоровым сосудом для будущего наследника. Она превратилась в центр его мира.
Ее отец, Панкрат Демидович, был купцом первой гильдии, человеком светским, хватким и баснословно богатым. Он ворочал такими собственными капиталами, что запугать его долговыми ямами или задавить конкуренцией было попросту невозможно. Его каменный особняк в центре Крутого Яра сверкал венецианскими стеклами, а за самой Аксиньей давали такое колоссальное приданое, что к ним сватались обедневшие столичные князья.
Встреча двух хищников состоялась в роскошной, залитой светом гостиной. Панкрат Демидович, одетый в дорогой домашний сюртук, даже не предложил Ширяеву присесть.
— Вы, Гордей Ильич, человек деловой, время свое цените, потому скажу прямо, без пустых светских реверансов, — хозяин дома небрежно оперся о мраморную полку камина. — Не бывать этому сватовству. Ищите себе пару по зубам в другом месте.
Гордей сузил глаза, тяжело опираясь обеими руками на трость:
— Отчего же так категорично, Панкрат Демидович? Или мои капиталы кажутся вам недостаточно звонкими? Я даю за вашей дочерью такой выкуп, что столичные банкиры от зависти подавятся.
— Капиталы ваши велики, Ширяев, не спорю, — жестко перебил его Панкрат, брезгливо поморщившись. — Да только слава за вами тянется дурная, скандальная. Вы с зятем своим, Анисимовым, на весь Крутой Яр горшки побили. Дочерей родных по ветру пустили: одна в золотой клетке воет, другая с голодранцем-плотником по окраинам мыкается.
— Это мои семейные дела, — голос Гордея лязгнул металлом. — Вас они не касаются.
— Ошибаетесь. Сегодня они касаются моей дочери, — отчеканил купец. — В глазах общества вы — человек, перешагнувший через собственную кровь. Крайне нежелательная партия. Моей Анне нужны покой, уважение и чистая фамилия, а не ваши купеческие войны без правил. Прощайте, Гордей Ильич. Велю подать вам пальто.
— Пальто мое обождет, Панкрат Демидович, — ровно, без малейшей тени уязвленного самолюбия произнес Ширяев. — Вы про общество вспомнили? Про чистую фамилию? Так я вам прямо скажу: всё это ваше великосветское общество — лишь свора трусливых, жадных псов. Завтра я скуплю половину их долгов, и они будут с радостным визгом лизать мне сапоги, забыв про все мои войны и скандалы.
Гордей медленно подался вперед..
— Вы ищете для дочери покоя в тихой гавани. А Анна не для стоячего болота рождена. В ней такой огонь горит, который ваш тихий покой только задушит. Я из нее не буду делать послушную жену — я ее короную. Я брошу к ее ногам всю эту губернию. И вы, как умный человек, в глубине души уже понимаете, что равных мне здесь нет.
Ширяев выпрямился и скупо, жестко усмехнулся.
— Я уйду сейчас, раз вы гоните. Но я вернусь, Панкрат Демидович. И когда я вернусь, вы сами, своими руками, распахнете передо мной эти двери. Прощайте.
Ширяева было уже не остановить. Он ринулся на приступ с неистовым, сокрушительным напором, сметая на своем пути любых великосветских соперников, словно щепки. Он ухаживал не дурацкими стихами в альбомах и не робкими вздохами под луной. Гордей ухаживал широкими, безумными жестами, ежеминутно демонстрируя свою абсолютную власть и бросая к ее ногам всё свое влияние.
Как-то раз, во время короткой встречи на бульваре, Анна, лениво обмахиваясь веером, вскользь обронила:
— До чего же душно сегодня, Гордей Ильич. Всюду пахнет гарью и фабричной пылью. А мне так не хватает аромата свежих белых роз.
Гордей не стал рассыпаться в салонных любезностях. Он лишь молча, тяжело склонил голову. Но едва экипаж Анны скрылся за поворотом, он резко обернулся к управляющему.
— Слышал? — коротко бросил Ширяев.
— Слышал, батюшка. Прикажете немедля послать барышне корзину?
— Корзину? — Гордей посмотрел на Ефима таким взглядом, что тот вжал голову в плечи. — Скупи все оранжереи губернии. Выгреби всё до единого цветка. Чтобы к утру ее дом утонул в розах от подвала до самой крыши!
На следующий день весь Крутой Яр стоял на ушах от изумления.
Гордей дарил ей бриллианты такой безупречной чистоты и размера, что они годились бы для императорской короны, и делал это не к празднику, а просто потому, что ему так захотелось. Однажды он вошел в ее гостиную и положил перед ней на стол тяжелый бархатный футляр.
— Гордей Ильич, — Анна с ледяным спокойствием посмотрела на ослепительное колье, не притронувшись к нему. — Сегодня нет ни именин, ни Рождества. К чему такая щедрость? Вы снова пытаетесь купить мое расположение?
— Я не покупаю вас, Анна, — Гордей вдруг шагнул вперед и, опираясь на трость, тяжело опустился перед ней на одно колено прямо на паркет.
Эта немая сцена была красноречивее любых клятв. Могущественный, безжалостный хищник, перед которым трепетала половина губернии, добровольно склонил голову.
— Солнце сегодня на небе выглянуло. Вот и весь повод, — глухо произнес Ширяев, глядя на нее снизу вверх жгучим, немигающим взглядом. — Для вас эти камни — просто стекло. Я бросаю к вашим ногам не их. Я бросаю свою империю.
Он демонстрировал ей слепую мужскую покорность — покорность матерого вожака стаи, который признал над собой только ее единоличную власть. И Анна, глядя на этого грозного мужчину, все чаще испытывала восхищение.
Параллельно Гордей ломал сопротивление Панкрата Демидовича на деловом поле. Они сидели в кабинете отца Анны, окутанные сизым дымом дорогих гаванских сигар, и Гордей расстилал перед ним карту губернии.
— Забудьте про страхи и сплетни, Панкрат Демидович, — рокотал Ширяев, тяжело опираясь кулаками о стол из карельской березы. — Я предлагаю не просто брак. Я предлагаю слияние, равного которому не видела эта страна. Ваши капиталы и связи, моя стальная хватка и заводы. Вместе мы подомнем под себя всё. Мы будем диктовать цены на хлеб, на лес, на мануфактуру. Губернатор будет стоять у нас в прихожей и ждать, когда мы соизволим его принять.
Панкрат Демидович долго смотрел в тяжелые, непреклонные глаза Ширяева. Теперь он видел перед собой не скандального вдовца, а истинного строителя империи, готового ради его дочери свернуть горы и осушить реки.
Увидев эту стальную хватку и поняв по глазам Анны, что она благосклонна к нему, купец медленно кивнул. Гордей получил согласие на руку и сердце красавицы.
В то же время, на окраине Крутого Яра, густо пахло антоновскими яблоками и дымком из печных труб.
В добротной избе Ивана и Марфы царил глубокий, светлый покой. Амбары доверху забиты собранным летним урожаем, в погребе ровными рядами стояли бочонки с соленьями. Иван, сидя вечерами на крыльце с любовью вырезал из лучшего, звонкого дерева детскую люльку. Его мозолистые руки скользили по дереву с нежностью, которой позавидовал бы любой ювелир.
Всё случилось так, как и должно было случиться в семье, где нет места гнилой злобе и чужой зависти.
Когда рано утром у Марфы начались первые, тянущие боли, она просто тихо позвала мужа, который как раз собирался идти в мастерскую.
— Ваня, — ее голос прозвучал необычно глухо. — Кажется, началось. Зови Агафью.
Иван побледнел так, что веснушки на его лице проступили отчетливей, но головы не потерял.
— Потерпи, родная, я мигом! — он бросил инструмент на лавку и пулей вылетел за калитку.
Через десять минут он уже втаскивал во двор запыхавшуюся, дородную соседку-повитуху с объемистым узлом в руках.
— Воды натаскай, плотник! Дров в печь подкинь, чтоб жарко было, как в бане! — с порога начала командовать Агафья, на ходу закатывая рукава. — Тряпиц чистых давай. И не стой столбом!
Иван заметался по двору. Он мгновенно натаскал полные котлы колодезной воды, растопил печь так, что загудело в трубе.
— Всё, всё сделал, тетка Агафья! Вода греется! — тяжело дыша, он шагнул было в горницу к жене. — Марфушка, я тут, я рядом...
— А ну, брысь отсель! — повитуха непререкаемым тоном преградила ему дорогу, уперев руки в бока. — Не мужское это дело — бабьи таинства смотреть, под ногами тут путаться. Иди во двор, стружку свою грызи! И чтоб до моего клича даже носа в сени не совал!
Тяжелая дверь перед его носом захлопнулась, и изнутри сухо щелкнула деревянная задвижка.
Иван остался один. Он совершенно не находил себе места.
Роды прошли на удивление быстро и благополучно. Сказалась крепкая, здоровая ширяевская порода и спокойная, мирная жизнь последних месяцев.
Когда солнце только начало клониться к западу, окрашивая небо над слободой в нежно-персиковый цвет, из-за наглухо закрытой двери раздался громкий, возмущенный и невероятно требовательный крик.
Иван замер, выронив полено. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась раскрасневшаяся, улыбающаяся повитуха, вытирая руки о передник.
— Ну, принимай наследника, Иван! — певуче сказала она. — Богатырь! Весь в тебя пошел, плечистый, горластый! Заходи к жене, только сапоги сними!
Иван на ватных ногах шагнул в теплую, пахнущую травами горницу. Марфа лежала на чистых простынях. Лицо ее было бледным, волосы влажными от пота, но глаза светились таким огромным, всепоглощающим счастьем, что у Ивана перехватило дыхание. Рядом с ней лежал крошечный младенец.
Иван подошел к кровати, опустился на колени и осторожно прижался губами к горячей руке жены.
— Марфушка... родная моя, — хрипло, сглатывая тугой ком в горле, прошептал он, заглядывая в ее уставшие, но совершенно счастливые глаза. — Богатырь какой...
Она слабо сжала его загрубевшие от топора пальцы и мягко улыбнулась:
— Твоя порода, Ваня. Крикливый да крепкий. Расти будет быстро.
Весть о том, что дочь всесильного Ширяева благополучно разрешилась от бремени здоровым мальчишкой, разнеслась по уезду к следующему утру.
В просторном кабинете, обитом дубом, управляющий Ефим, пряча глаза, доложил об этом Гордею. Ширяев стоял у окна, глядя на суетливую улицу. Выслушав доклад, он медленно подошел к столу, взял из хрустальной коробки сигару и откусил кончик.
— Мальчишка, значит, — усмехнулся Гордей, чиркая спичкой. Дым окутал его волевое лицо. — Что ж... Пусть растет крепким!.
Он сделал глубокую затяжку, чуть прищурившись сквозь сизое облако, и коротко скомандовал управляющему:
— Распорядись, Ефим, собрать корзину побогаче. Положи туда икры, осетрины, сладостей всяких, меду. Отрезов тонкого батиста отмерь. И конверт с ассигнациями приложи, сотен пять не пожалей. Отвези им туда, на окраину. Пусть Марфа знает, что Гордей Ширяев не жлоб, и свою кровь, пусть даже плотником порченую, в нищете не бросит.
— Будет исполнено-с, Гордей Ильич! — радостно закивал Ефим, удивленный такой внезапной милостью грозного хозяина.
— Ступай, Ефим. А у меня скоро свой наследник будет, — жестко добавил Гордей, тяжело опираясь на стол. — С истинной, ширяевской кровью. Готовь списки приглашенных. Свадьба будет такой, что этот уезд запомнит ее на сто лет вперед.
И Гордей сдержал слово! Свадьба изумляла своим слепящим, почти императорским размахом. Казалось, Ширяев решил бросить в топку этого торжества все свои капиталы, лишь бы доказать Аксинье, уезду и самому себе масштаб своей любви и триумфа.
Грандиозный зал Дворянского собрания был залит пульсирующим, золотым светом пяти тысяч восковых свечей, пылавших в многоярусных хрустальных люстрах. Зал утопал в тысячах белоснежных роз, лилий и редчайших орхидей, которые без остановок доставляли срочными обозами из столичных оранжерей. Воздух был густым, сладким, дурманящим.
Сотни гостей — вся купеческая и дворянская знать губернии — сидели за бесконечными столами, накрытыми крахмальными скатертями. Столы стонали от немыслимого богатства. Черная икра подавалась не в хрустальных розетках, а высилась в серебряных ведерках.
В центре возвышались аршинные осетры на серебряных подносах, запеченные целиком поросята, фаршированные фазаны с восстановленным оперением и заморские трюфели. Французское шампанское лилось нескончаемой, бурлящей рекой. Звон бокалов сливался с переливами выписанного из Москвы знаменитого цыганского ансамбля и духового оркестра.
— Вы поглядите, батюшка, икра-то в ведрах, словно для лошадей овес! — возбужденно шептала тучная купчиха своему соседу, промакивая вспотевший лоб кружевным платком. — А осетры? Сказывают, с самой Астрахани живыми в специальных вагонах везли. С ума сошел Ширяев от любви, точно с ума сошел! Подумать только, такие деньжищи на один вечер спустить...
— Тише вы, Марья Антоновна! — шипел в ответ супруг, пугливо косясь во главу стола. — Услышит кто — враз по миру пустит. Он теперь не просто миллионщик, он с Панкратом Демидовичем капиталы слил. Теперь они на пару всю губернию сожрут и не подавятся. Гуляй да помалкивай!
Гордей сидел во главе стола на кресле, больше похожем на трон. Он выглядел на абсолютном пике своей мощи: спина прямая, как струна, в глазах — фанатичное, жадное обожание, с которым он смотрел на свою молодую жену. Он чуть склонился к ней, совершенно не обращая внимания на сотни устремленных на них любопытных глаз.
— Всё ли по нраву тебе, моя царица? — его голос, обычно жесткий и безжалостный, сейчас звучал хрипло, переполненный тяжелой, темной страстью. — Скажи только слово — я завтра же прикажу этот зал снести и дворец из белого мрамора выстроить. Для тебя одной.
Анна восседала рядом с ним, как настоящая, взошедшая на престол королева. Ее платье из тяжелого лионского шелка цвета топленого молока было так густо расшито отборным речным жемчугом, что она едва могла в нем двигаться. На ее длинной, лебединой шее сверкало тяжелое бриллиантовое колье, камни в котором стоили как целая ткацкая мануфактура.
Она медленно повернула к мужу голову. Толстая черная коса, искусно переплетенная серебряными нитями, тяжело скользнула по плечу. Она принимала это абсолютное поклонение грозного хищника как должное.
— Я думаю, что дворец из мрамора нам ни к чему, Гордей Ильич, — ровным, прохладным тоном сказала она. — А вот новые земли под хлебные склады возле строящейся железной дороги нам очень скоро пригодятся. Империя должна вширь расти, а не в роскоши пылиться.
Гордей рассмеялся — громко, раскатисто, с искренним восхищением глядя в глубокие, темные глаза своей молодой волчицы.
— Будут тебе склады, моя государыня! — отсмеявшись, выдохнул он, по-хозяйски накрывая ее унизанную кольцами руку своей широкой ладонью. — Завтра же велю приказчикам бумаги стряпать!
— Не завтра, Гордей, — ее голос прозвучал тихо. — Сегодня. Пока Строгановы и Хлынов пьют ваше вино и ослепленно глазеют на мой жемчуг, пошлите Ефима выкупить векселя на те участки. Наследнику, которого я вам рожу, понадобится вся губерния целиком.
Ширяев на секунду замер, пораженный деловой хваткой, не уступающей его собственной.
Пелагея сидела неподалеку, по правую руку от новобрачных, рядом с Макаром. Внутри нее всё сжималось от всепоглощающей черной зависти, которая разъедала ее нутро, как кислота.
Макар Анисимов, вальяжно откинувшись на спинку стула, лениво крутил за тонкую ножку бокал с искрящимся вином. Его проницательный взгляд скользил по залу, замечая всё: и фанатизм Гордея, и холодную власть Анны, и дрожащие руки Пелагеи, судорожно сжимающей салфетку. Его тонкие губы изогнулись в жестокой, змеиной усмешке.
Он чуть наклонился к жене, так, чтобы его слова тонули в грохоте цыганских гитар и звоне серебра, но при этом били Пелагею прямо в открытый, пульсирующий нерв.
— Посмотри на нее, Пелагея, — бархатным, отравленным голосом произнес Макар, кивая в сторону Анны. — Твой отец не просто взял себе новую жену. Он короновал настоящую волчицу. Посмотри, как она держит спину. Она уже сейчас правит этим залом.
Пелагея сглотнула подступивший к горлу ком.
— Уверен, к Рождеству она уже понесет наследника, — смакуя каждое слово, продолжал Анисимов. — Здорового, сильного Ширяева. И тогда твой отец окончательно перепишет все свои капиталы на нее. А ведь сегодня утром я получил еще одну презабавную весть. Твоя сестра на окраине... Марфа... благополучно разрешилась от бремени. Здоровый мальчик. Она уже качает сына, Пелагея.
— Замолчи... — прошипела она сквозь зубы, не смея повернуть к нему головы, чтобы гости не заметили перекошенного от злобы лица. — Я умоляю тебя, замолчи.
Но Макар не собирался останавливаться.
— Мир движется вперед, Пелагея Гордеевна, — ледяным шепотом резюмировал он. Империи крепнут кровью. Вокруг рождается новая жизнь, новые наследники, которые завтра будут править этим уездом. И только ты в моем доме продолжаешь оставаться красивым, дорогим и совершенно бесполезным пустоцветом.
В груди Пелагеи что-то надломилось с хрустом сухой ветки. Она сидела с неестественно прямой спиной, ослепленная вспышками ненависти к Марфе, к надменной Аксинье, к отцу, упивающемуся своей силой, к Макару, но больше всего, до тошноты — к самой себе.
Когда глубокой, темной ночью они, наконец, вернулись в свой мрачный особняк, Макар приказал сонному лакею приготовить ему постель в кабинете. Он молча развернулся и скрылся за тяжелыми дубовыми дверями, оставив жену одну посреди прихожей.
Пелагея поднялась по широкой лестнице в свою необъятную спальню. Она проиграла по всем фронтам, вчистую, без шанса на реванш! Марфа, эта упрямая гордячка, выбравшая нищету, теперь счастлива, согрета любовью мужа и качает на руках здорового первенца, доказав всем свою женскую силу. У отца теперь есть Анна, эта ледяная ведьма, которая не упустит своего ни на йоту и скоро выносит законного наследника, навсегда вышвырнув Пелагею из отцовского завещания.
А Макар... Макар требует сына, требует немедленно, изводя ее унизительными речами. Все ее шелка, ее изысканные духи, ее тонкие кружева, ее хваленые «естественные» женские чары оказались жалким, бессильным мусором.
Слепой, душащий гнев накрыл ее с головой. Как же она была зла на себя! Как проклинала свою аристократическую брезгливость, свою чистоплюйскую гордыню! Вспомнила ту проклятую ночь после визита к знахарке, когда своими же собственными руками, скривившись от мерзкого запаха, вылила спасительное зелье в умывальный таз!
— Идиотка! Какая же я идиотка! — рыдала она без слез, раскачиваясь из стороны в сторону. — Из-за своей брезгливости я потеряла столько бесценного времени!
Пелагея бросила дикий взгляд на напольные часы. Половина третьего ночи.
В состоянии, близком к абсолютному, темному помешательству, она бросилась к своему туалетному столику. Выдвинув ящик, она не считая, лихорадочно сгребла в ридикюль пухлую пачку крупных ассигнаций. Схватила первую попавшуюся темную шаль, накинула ее прямо поверх праздничного платья, даже не сняв тяжелые серьги, и выскользнула из спальни.
Пелагея тайком разбудила сонного извозчика, дремавшего на углу, сунула ему в руку золотой империал и хрипло, срывающимся голосом скомандовала:
— В Черную слободу. Гони так, чтобы лошади в мыле были! Гони!
Через сорок минут она барабанила в почерневшую дверь кулаками с такой отчаянной силой, что заныли суставы.
Засов с лязгом отодвинулся. На пороге появилась знахарка, кутаясь в рваную шаль и щурясь от света тусклого керосинового фонаря.
— Опять пришла, барыня? — прошамкала старуха, ничуть не удивившись и сверкнув бельмом. — А я знала, что вернешься. Гордость-то, она брюхо не греет. Беда-то, она брезгливость быстро лечит.
Пелагея не сказала ей ни единого слова. Она вытащила из ридикюля скомканную пачку денег и с силой швырнула ее прямо на грубый деревянный стол, переплачивая втрое, впятеро за срочность и за свое собственное безумие.
— Давай, — выдохнула она, ее расширенные зрачки лихорадочно блестели в полутьме. — Давай всё, что у тебя есть. Быстро.
Через час Пелагея стояла посреди своей темной спальни. Трясущимися, непослушными пальцами она сорвала жесткую печать и откупорила пробку.
Знакомый тошнотворный смрад ударил в нос с новой, еще более жуткой силой. Желудок мгновенно свело жестоким, предупреждающим спазмом. Но на этот раз Пелагея не отвернулась.
Ее красивое лицо исказила страшная гримаса дикой, нечеловеческой решимости. Она зажала нос левой рукой, чтобы не дышать, зажмурила глаза так сильно, что под веками вспыхнули болезненные красные круги, и запрокинула голову. Пелагея выпила мерзкое зелье до самой последней капли…
Продолжение следует...
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава: https://dzen.ru/a/ahk7BJHzUlZPIJdO
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026