В предыдущей главе:
Богатая, но снедаемая виной Пелагея срывает злость на прислуге. Она вспоминает недавний ужин с мужем Макаром: тот ледяным тоном намекнул, что без рождения наследника она лишится статуса и денег, оказавшись на улице.
В самом городе тем временем нарастает паника. Макар и отец Пелагеи окончательно разорвали партнерство, начав между собой безжалостную деловую войну на уничтожение.
Параллельно в своей избе Марфа внезапно падает в обморок. Вызванная старая соседка сообщает перепуганному Ивану счастливую весть — его жена беременна.
Пелагея переодевается в старье, берет золото тайно едет в криминальную Черную слободу. Там она хочет найти опасную знахарку, чтобы любой ценой купить у нее зелье для зачатия.
Глава 13
Экипаж остановился глубокой ночью. Закутавшись с ног до головы в плотную шерстяную шаль, Пелагея с замирающим сердцем ступила на землю Черной слободы — самой жуткой воровской ямы уезда. В этот глухой час, сюда боялись заглядывать даже вооруженные полицейские околоточные.
В покосившейся, вросшей в землю избе знахарки густо пахло прелой плесенью, жженой костью и сушеными травами. Сморщенная старуха, пряча в одежду немыслимо щедрую пачку ассигнаций, сунула в дрожащие руки Пелагеи небольшую склянку из мутного стекла, наглухо залитую черным сургучом.
— С сего варева, барыня, и от камня понесешь, — прошамкала она. — До дна пей, ни капли не оставляй. Будет противно, но должна выпить, коль хочешь дитя родное нянчить!
Вернувшись домой, Пелагея заперлась в своей спальне. Сердце колотилось где-то в горле. Она дрожащими пальцами сковырнула жесткий сургуч и вытащила пробку.
В нос тут же ударил невыносимый, тошнотворный смрад. Пелагея зажмурилась, задержала дыхание и, запрокинув голову, сделала первый, судорожный глоток.
Горло мгновенно обожгло горечью. Желудок свело жесточайшим спазмом. Не успела она опустить склянку, как ее скрутило от неукротимой дурноты.
Кашляя, задыхаясь и роняя злые слезы, она подбежала к серебряному умывальному тазу.
— Какая грязь... Какая несусветная глупость! — тяжело дыша, прошептала Пелагея. — Зачем мне давиться этой гнилью? Я не дряхлая старуха. Я забеременею сама, без всякого колдовства!
Она с размаху выплеснула туда остатки мерзкого черного зелья и долго полоскала рот чистой водой…
Зима в Крутом Яре сменилась весной, а затем наступило лето. Жаркое, душное марево висело над домами и плавило смолу на крышах.
Прошло ровно шесть месяцев с того холодного февральского дня, когда Гордей Ширяев разрубил все деловые узлы со своим зятем Макаром Анисимовым.
Гордей сидел в своем огромном, гулком особняке, наглухо закрыв окна от уличной пыли. В просторной комнате, обитом темным дубом, пахло сургучом и терпким табаком.
— Подписал Савельев? — Гордей тяжело посмотрел на стоящего у дверей управляющего.
— Подписал, Гордей Ильич, куда ж ему деваться, — угодливо склонил голову управляющий Ефим, переминаясь с ноги на ногу. — Скрипел зубами, багровел, а бумагу заверил. На столе перед вами свежие купчие на обе его ткацкие мануфактуры и крупную паровую мельницу. Мы ему со всех сторон кислород перекрыли.
— Хорошо, — Гордей усмехнулся одними губами.
Дела шли в гору. Мелкие конкуренты были раздавлены его железной хваткой, капиталы пухли, как на дрожжах.
— Весь город скоро будет под вами, Гордей Ильич, — осмелел Ефим, довольно потирая сухие руки. — Никто против Ширяева пикнуть не смеет. Настоящая империя! На века строите, батюшка!
Ширяев удовлетворенно кивнул, обмакнул перо в чернильницу, поднес его к плотной бумаге, чтобы поставить свою размашистую подпись, и вдруг замер.
— На века, говоришь... — глухо эхом отозвался он.
Капля густых чернил сорвалась с кончика пера и жирной, черной кляксой расплылась по гербовой печати. Гордей смотрел на эту кляксу, не мигая, чувствуя, как по спине, несмотря на духоту в кабинете, ползет ледяная испарина.
— Ефим, — голос миллионщика вдруг стал надтреснутым, лишенным привычного металла. — У тебя сыновей сколько?
Управляющий удивленно моргнул, не понимая, к чему этот вопрос посреди делового доклада.
— Трое, Гордей Ильич. Слава Богу, крепкие ребята. Старший уж мне в конторе помогает, цифру разумеет, дело перенимает потихоньку. Младшие пока в гимназии...
— Счастливый ты человек, Ефим, — Гордей бросил перо на стол так резко, что тяжелая чернильница жалобно звякнула. — Ступай. Оставь меня.
— Слушаюсь... — растерянно пробормотал управляющий и бочком выскользнул за тяжелую дубовую дверь.
Оставшись в одиночестве, Гордей тяжело откинулся на спинку кресла. Все его богатство… Кому всё это останется?
Их с Макаром партнерство, которое Гордей задумывал как нерушимый фундамент вечной империи, рухнуло, просуществовав всего год. Макар оказался хитрее, подлее, изворотливее. Младшая, гордая Марфа, всегда бывшая любимицей, — теперь отрезанный ломоть, жена нищего плотника. А ведь когда-то, планируя замужество своих дочерей, он видел свое будущее совсем иначе…
Впервые в жизни матерый хищник, подмявший под себя половину губернии, почувствовал свою главную уязвимость.
У него нет наследника.
Нет крови от крови, нет сына, которому он мог бы передать ключи от своих амбаров и власть над людьми. Гордей с ужасом понимал одну непреложную истину: в тот день, когда он испустит дух, шакалы-конкуренты, которые сегодня гнут перед ним спины, слетятся со всей губернии и с жадным воем растащат всё, что он строил десятилетиями. Фамилия Ширяевых канет в лету, растворится в чужих карманах.
Ему срочно была нужна молодая жена и сын. Наследник, ради которого стоило продолжать эту бесконечную борьбу.
Но прежде чем засылать в уезд свах, Гордей должен был завершить одно незакрытое дело. Он перевел взгляд на окно, за которым лежала пыльная, раскаленная дорога, ведущая на самую окраину.
Спустившись в душный двор, он властно махнул рукой.
— Запрягай гнедых, Игнат! — бросил он кучеру, тяжело щурясь от безжалостного полуденного солнца.
— Куда прикажете, Гордей Ильич?
Игнат проворно спрыгнул с козел, услужливо распахивая лакированную дверцу пролетки.
— В город? Или, может, к господину Савельеву, бумаги забрать?
— На окраину. На косогор— глухо, не глядя на слугу, ответил Ширяев, грузно усаживаясь на раскаленное кожаное сиденье. — К дому плотника Ивана.
Кучер удивленно вскинул выгоревшие брови.
— Чего застыл, рот разинул? Пошел! — рявкнул Гордей, с силой ударив тростью по полу экипажа.
Крытая пролетка покатилась по раскаленным мощеным улицам, увозя Гордея всё дальше от богатого центра города. Он смотрел в окно на проплывающие мимо пыльные фасады купеческих лавок, и внутри него шла тяжелая борьба. Его непомерная купеческая гордость насмерть билась с холодным, отчаянным расчетом.
«А что, если еще не всё потеряно с Марфой и ее Иваном? — думал он, мерно покачиваясь на рессорах. — Я ведь ее без копейки вышвырнул, а она не потонула…».
Он всегда знал, что Марфа умнее, глубже и крепче Пелагеи. В ней была та самая ширяевская порода, та самая тугая стальная струна, которая не ломалась ни под какими ударами судьбы.
— Характер-то кремень, — вслух пробормотал Гордей, и на его губах мелькнула скупая, отцовская усмешка. — Вся в меня пошла. Не согнулась перед нищетой.
Теперь, когда дела с Макаром покончены, Гордей всерьез думал: почему бы не приблизить к себе Марфу и Ивана? Да, плотник совершенно глуп в коммерции. У него руки под рубанок заточены, а не под долговые векселя, он в процентах ничего не смыслит.
«Ну и Бог с ним. Пусть стругает свои доски, — рассуждал Ширяев, нервно перебирая пальцами набалдашник трости. — Я ему артель куплю, мастеровых толковых найму, пусть тешится. А настоящие дела, капиталы — Марфе доверю. У нее мозги отцовы, хватка волчья. Она Анисимову еще глотку перегрызет, если нужно будет».
Если он переступит через себя, если помирится с ними и даст им капитал, то, возможно, вернет себе дочь, а заодно и обретет новый фундамент для своей империи. Гордей уже в красках представлял, как величественно и щедро он войдет в их тесный дом, как сменит свой гнев на милость, и как они с благодарностью примут его спасительное золото.
Эта картина приятно грела его уязвленное самолюбие. Он ехал к ним не как проситель. Он ехал благодетелем.
Пролетка свернула на окраину. Здесь дышалось полной грудью — в воздухе пахло нагретой сосной, землей и луговыми травами.
— Тпру-у! — кучер Игнат натянул вожжи у добротного, крепкого дома с новыми резными ставнями и обернулся к хозяину.
В его голосе звучало нескрываемое удивление:
— Приехали, Гордей Ильич. Только... не ошиблись ли мы адресом? Уж больно изба справная. Я думал, они в хибаре какой ютятся...
Гордей ничего не ответил. Он грузно спустился на прогретую солнцем землю, тяжело оперся на трость и замер, прищурившись. Его сердце против воли сжалось от уважения.
Дом сверкал свежим, еще пахнущим смолой тесом. Двор был выметен дочиста, ни единой соринки или брошенной щепки — сразу видна рука педантичного, строгого хозяина. За крепким забором раскинулся ухоженный, пышный сад. Лето было в самом разгаре, и молодые хозяева уже собрали первые, щедрые плоды своих трудов.
Ширяев подошел ближе к невысокой калитке, жадно вглядываясь в детали чужого, недоступного ему быта. В густой тени под навесом висели золотистые связки лука и пучки пряных трав. Возле крыльца стояли глубокие плетеные корзины, в которых краснели крупные, налитые соком ранние яблоки. А из приоткрытой тяжелой двери погреба тянуло живительной прохладой и густым, сытным духом домашних заготовок.
— Смотри-ка, — глухо пробормотал Ширяев, не сводя глаз с этих корзин. — Урожай-то у них какой... Сами подняли.
— Так ведь руки у Ивана Петровича золотые, Гордей Ильич, — осторожно подал голос Игнат, спрыгивая с козел, чтобы услужливо отворить перед хозяином калитку. — Люди сказывают, к нему со всей округи с заказами едут. Мебель делает — загляденье, век сносу нет. А Марфа Гордеевна хозяйство как ведет! Вся в вас пошла!
Гордей сурово зыркнул на болтливого кучера, заставив того мгновенно осечься и вжать голову в плечи.
— Жди здесь у лошадей, — жестко бросил он. — И не болтай лишнего, если место свое удержать хочешь.
Он толкнул деревянную калитку и вошел во двор.
Марфа и Иван встали на ноги в этом жестоком месте, не взяв у него, всесильного Ширяева, ни единой копейки. Эта мысль, с одной стороны, больно била по властному самолюбию, но с другой — наполняла грудь странной, давно забытой отцовской гордостью. Ему было невыносимо тяжело переступать через себя, но он наступил себе на горло и шагнул к крыльцу, готовясь «посыпать голову пеплом».
Дверь была не заперта. Он шагнул в прохладные сени.
В горнице пахло свежеиспеченным хлебом и сушеным чабрецом.
Марфа стояла у печи. В беременности она сильно располнела, передвигалась тяжело, чуть переваливаясь, поддерживая поясницу рукой. Но когда она обернулась на звук шагов, Гордей увидел ее глаза. В них не было ни страха, ни обиды. В них светилось глубокое, недосягаемое для него, спокойствие женщины, которая нашла свое абсолютное счастье.
— Отец?... — тихо выдохнула она, отпуская ухват.
Гордей сделал шаг вперед. В горле стоял ком. Вся его заготовленная речь, все выверенные купеческие аргументы рассыпались прахом перед этой простой, чистой картиной.
— Здравствуй, дочка, — его голос дрогнул, выдавая то, как дорого ему дался этот визит. — Не прогонишь?
Марфа вытерла руки о передник и медленно покачала головой, не сводя с него глаз.
— Виноват я перед тобой, Марфуша, — Гордей тяжело вздохнул, опуская голову. — Ослеп от злобы, разум потерял, когда из дома тебя гнал. Думал, что правду знаю, а оказалось — слепец. Макар-то Иудой оказался. Змею я на груди пригрел…
Он поднял на нее глаза, полные отчаянной мольбы.
— Возвращайтесь, дочка. Христом Богом прошу. Хватит вам по окраинам мыкаться. Дам капиталы любые, дело Ивану откроем, мастерскую лучшую в городе поставлю. Заживете как люди, в достатке да почете! Я же всё для вас...
— Благодарствую, но не нужно нам этого, Гордей Ильич.
Голос прозвучал от двери. Твердый, спокойный, лишенный малейшего трепета.
Гордей резко обернулся. В дверном проеме стоял Иван. Плотник был в простой холщовой рубахе, пахнущей свежей стружкой, с закатанными по локоть рукавами. Он не стушевался перед тестем. Не опустил глаз.
Иван прошел в горницу и встал между Гордеем и своей женой, закрывая ее собой, как каменная стена.
— Здравствуй, зять, — процедил Гордей, чувствуя, как в груди снова закипает привычная властная ярость. — Я с дочерью разговариваю.
— А я со своей женой, — ровно ответил Иван. — И говорю вам: нет, Гордей Ильич. Спасибо на добром слове, спасибо, что вину признали. Да только поздно вы со своими деньгами пришли.
— Поздно?! — Гордей скрипнул зубами. — Я вам золотые горы сулю! Будущее!
— Наше будущее вот здесь, — Иван мягко положил свою мозолистую руку на живот Марфы. — И нам ваши миллионы без надобности. Мы свой урожай уже собрали, закрома полные. Своим трудом, своим потом. В вашем золоте крови много, Гордей Ильич, нам такого добра в доме не надо.
Гордей задохнулся от возмущения, готовый разразиться громом, но Иван, не повышая голоса, жестко перекрыл ему дорогу:
— И Марфу мою не тревожьте. Она на сносях, ей сейчас тишина нужна, а не ваши купеческие войны да покаяния. Волнения ей ни к чему. Уходите с Богом, Гордей Ильич. Мы зла не держим, но и дороги назад нет.
Ширяев смотрел на плотника. В глазах Ивана читалась такая непоколебимая, спокойная сила, которую не прошибить ни миллионами, ни угрозами. Гордей натянул картуз, смерил их последним, долгим взглядом, резко развернулся и вышел вон.
Пролетка неслась обратно, поднимая клубы сухой, горячей пыли. Гордей сидел с прямой спиной, глядя невидящим взглядом на мелькающие заборы.
Отказ Ивана хлестнул по самолюбию, словно удар кнутом. Но под слоем уязвленной гордости в груди Ширяева вдруг начало разгораться странное, обжигающее, двойственное чувство.
С одной стороны, он был рад. Рад какой-то первобытной, животной радостью. Марфа носит ребенка! Значит, скоро появится внук или внучка. Его кровь, ширяевская порода продолжит жить на этой земле, несмотря ни на что. В ней течет его сила, его характер.
Но радость эта стремительно отравлялась холодным, эгоистичным расчетом. Чья это будет порода? Ребенок будет носить фамилию плотника. Он будет расти среди опилок и рубанков. Получается, он никогда не сядет во главе стола в купеческой Думе, никогда не поставит свою подпись под миллионным векселем? Это будет сын плотника. А не наследник империи Ширяевых.
Жажда власти, контроль над своим наследием быстро и безжалостно перевесили сентиментальность.
«Зачем мне внук, если я еще в полной силе сделать себе собственного сына?» — эта мысль прошила сознание Гордея, ясная и острая, как бритва.
Вернувшись в особняк, он сразу разослал поручения. Лучшие свахи города сбились с ног, обивая пороги ширяевского дома. Начались активные поиски невесты среди самых богатых, родовитых купеческих семей губернии.
— Вот, Гордей Ильич, истинный бриллиант! — елейным голосом пела известная на весь город сваха Агриппина, раскладывая перед ним на сукне массивного стола портреты. — Купца Хлынова младшая, Антонина! Кровь с молоком, бела, румяна! А приданого за ней отец дает — три лавки в Гостином дворе да мельницу...
Гордей брезгливо сдвинул портрет кончиком трости.
— Убери. Глаза пустые, как у телушки. Мне лавки ее без надобности, я Хлынова и так через месяц по миру пущу. Мне порода нужна, Агриппина. Здоровье и порода. Следующая кто?
— Так ведь... барышня Смирнова, Наденька! — засуетилась сваха, подсовывая другой портрет. — Уж такая тихая, такая богобоязненная! Мужу слова поперек не скажет, в рот смотреть будет...
— Если она мне в рот смотреть будет, кто за спиной присмотрит? — глухо зарычал Ширяев. — Ищи лучше! Весь город перерой, а найди мне девку с огнем!
Шли недели. Гордей был мрачнее тучи. Ему приходилось лично выезжать на смотрины, и с каждым разом его раздражение только росло.
В просторной гостиной купца второй гильдии пахло валерианой и сдобными булками. Гордей сидел за накрытым столом, тяжело опираясь руками на колени, и сверлил немигающим взглядом потенциальную невесту — бледную, пухлую девицу в розовом шелке.
— Пейте чай, Гордей Ильич, варенье вот вишневое отведайте... — суетился хозяин дома, вытирая испарину со лба. — Дочка сама варила. Уж такая мастерица, такая хозяюшка! Ну же, Катенька, поухаживай за гостем дорогим!
Девица робко потянулась к серебряным щипчикам для сахара. Под ледяным, пронизывающим взглядом Ширяева она побледнела еще сильнее. Руки ее тряслись. Щипчики жалобно звякнули, кусок рафинада выскользнул из непослушных пальцев и с плеском булькнул прямо в чашку Гордея, обрызгав его белоснежную манжету горячим чаем.
— Ах! Простите, Христа ради... — пискнула девица, закрывая лицо руками и заливаясь краской до самых ушей.
— Уж вы не серчайте, Гордей Ильич! — закудахтала мать, подбегая с салфеткой. — Робеет она шибко! Трепещет перед вашей солидностью, ровно пташка...
Гордей молча встал, даже не прикоснувшись к чашке.
— Благодарствуйте за угощение, — сухо процедил он, бросив скомканную салфетку на стол. — Поеду я. Дела.
Спускаясь по парадной лестнице, он чувствовал лишь отвращение. Все эти девицы казались ему пресными, как недосоленная каша. Они пугливо хихикали в платочек, роняли ложки и готовы были упасть в обморок от одного его тяжелого взгляда.
«Трепещет, ровно пташка... — со злой насмешкой думал Ширяев, садясь в пролетку. — А случись что со мной? Эта пташка империю мою удержит? Да ее Анисимов в первый же день с потрохами сожрет и не подавится!»
В этих румяных, откормленных на сдобе купеческих дочках не было искры. Не было той дикой, хищной породы, способной выносить, родить и воспитать настоящего хозяина города. Ему не нужна была покорная овца для украшения гостиной. Для выживания в этой безжалостной войне ему нужна была волчица.
Конец августа выдался на удивление сухим и звонким. В городе развернулась ярмарка, плавно перетекающая в купеческое собрание. В воздухе густо пахло горячим медом, свежесобранными яблоками и дегтем.
Гордей медленно, тяжело ступая, пробирался сквозь пеструю, шумящую толпу. Рядом, едва поспевая за его широким шагом, семенила сваха Агриппина, поминутно вытирая кружевным платком пот с красного лица.
— Гордей Ильич, батюшка, ну смилуйтесь! — причитала она, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Всю губернию гребнем прочесали! Нету больше девок вашего полета, все запасы перебрали, хоть плачь! Ну поглядите вон туда, к медовым рядам, сделайте милость...
Гордей нехотя повернул голову, опираясь двумя руками на трость.
— Вон, в голубом капоте с лентами, — зашептала сваха, вставая на цыпочки и указывая пухлым пальцем. — Прохорова племянница. Уж на что хороша! И статью взяла, и приданым не обижена. А смеется как колокольчик серебряный!
— Очередная пустышка, — жестко отрезал Ширяев, смерив девушку тяжелым, холодным взглядом. — У нее в глазах одни булавки да пряники. Увидит тень мою — в обморок рухнет.
— Да что ж вам нужно-то, Господи помилуй?! — взмолилась сваха, в отчаянии всплеснув руками так, что звякнули браслеты. — Чтобы и молода, и красива, и чтоб смотрела не робея, как генерал на параде? Да где ж такую сыскать-то? Барышни нынче пугливые пошли!
— Значит, плохо ищешь, — процедил Гордей. — Ступай с глаз моих. Зря я только с тобой время потерял. Одно разорение, а толку на грош.
Он отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, и шагнул дальше в торговые ряды. Ширяев был вконец измотан этими долгими, безуспешными смотринами и уже готов был опустить руки, смирившись с тем, что нужной ему женщины просто не существует в этой губернии.
И вдруг он замер.
Толпа разнаряженных барышень в кричащих шелках словно расступилась, образуя коридор. И в конце этого коридора стояла она.
Она не смеялась, не лузгала семечки и не стреляла глазками по сторонам. Девушка была из очень строгой, закрытой купеческой семьи — Гордей сразу понял это по темному, наглухо закрытому, но баснословно дорогому платью из плотного шелка. У нее была гордая, идеально прямая осанка, словно внутри был вшит стальной стержень. Но главное — это ее глаза. Тяжелый, пронзительный, почти обжигающий взгляд темных очей, который ни на секунду не опустился перед чужим, оценивающим взглядом взрослого, властного мужчины. Она смотрела на Ширяева прямо, с легким, неуловимым вызовом.
По ее спине струилась роскошная, толстая, тяжелая черная коса, достающая до самого пояса, перехваченная на конце скромной атласной лентой.
В ней чувствовалась настоящая порода. Дикая, первозданная сила, скрытая под строгим воспитанием, и непокорность — всё то, что Гордей ценил в людях больше всего.
Миллионщик стоял посреди шумной ярмарки, не слыша ни зазывал, ни гармошек. Вся его деловая хватка, весь его инстинкт хищника в одно мгновение переключились на новую, самую главную цель.
Он незаметно подозвал своего поверенного и приказал немедленно навести о ней справки. Услышав имя и фамилию отца, Гордей понял: взять эту крепость нахрапом, просто ослепить богатством или купить за долги не выйдет. Ее отец был таким же тяжелым, несгибаемым человеком старой закалки. Эта девушка не продавалась.
Но это лишь разожгло в нем азарт. Она станет его главным трофеем.
«Она родит мне наследника. И я заберу ее, чего бы мне это ни стоило», — мысленно, как клятву, произнес Гордей, не отрывая взгляда от ее удаляющейся прямой спины. Он начинал самую долгую, самую сложную и самую важную осаду в своей жизни…
Продолжение следует...
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава: https://dzen.ru/a/ahdy9r_QmE3mxJYV
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026