Глава 79
Прасковья побледнела ещё больше. Руки тряслись от страха и волнения.
— Ну что ты, девонька, не бойся, я с тобой, а вместе мы совладаем с нечистью, — успокаивала Макаровна .
— Кабы вы, бабушка, видели его, вы бы так не говорили.
— О, девонька, я на своём веку стольких навидалась, что если рассказывать, так почитай до самого вечера перечислять их буду, — хохотнула старушка, отчего Прасковья немного приободрилась.
— Ты, девонька, об дочке своей думай: какого ей страшно бывает? А значит, надо выгнать эту нечисть и покойницу, что в сундуке, упокоить, вот тогда и всё у тебя хорошо будет, — договорить ей не дал шум на крыльце.
— Макаровна, ну что, как вы тут? — Дед Сафрон и Митрич вошли в комнату.
— Ничего, пока живы, — откликнулась Макаровна. — Вот с Прасковьей кумекаем, как беду отвести. А ты, Митрич, молодец, быстро пришёл. Дела вон видишь какие творятся у нее в подполе. — Макаровна успокаивающе похлопала по плечу задрожавшую женщину. — Ну будя, будя тебе. Теперича с нами власть, и не так уже страшно.
Участковый окинул взглядом комнату и всех, кто в ней находился, и задержал взгляд на крышке в подпол. Дед Сафрон молча кивнул, подтверждая: дескать, там находится сундук.
— Значит так, женщины, — голос Митрича был хриплый от волнения, но твёрдый. — Вы сейчас отойдите в сторону, а мы с дедом в подпол полезем, сундук наверх поднимем.
— Ты бы, Митрич, так не командовал. Нам тоже нужно в подпол, потому как без нашей помощи ты сундук не поднимешь, — сказала Макаровна.
— Вот ты, бабушка, что сейчас мне хочешь сказать? Ещё мы женщин не привлекали тяжести таскать, сами справимся. Тем более что я сейчас нахожусь при исполнении, а вы с дедом в свидетели пойдёте…
— Ладно, ладно, лезьте, расходился как холодный самовар, — махнула рукой Макаровна.
Дед Сафрон открыл крючок и поднял тяжёлую крышку, ведущую в подпол. Старушка подала представителю власти керосиновую лампу и отошла в сторону, чтобы не мешать.
— Ты, дед, пропусти меня вперёд, а сам за мной иди, — командовал Митрич.
Старик посторонился, давая участковому идти первому. Тот, подсвечивая себе лампой, стал спускаться вниз. Дед Сафрон опускался следом.
— Сафрон, — позвала Макаровна и шепнула ему на ухо: — Ты смотри, ежели потревоженный появится, не геройствуй, нас зови, сами вы с ним не справитесь.
— Ладно, Макаровна, я тебя услышал, — ответил старик, и голова его скрылась в подполе.
— А ты что, девка, съёжилась вся? Боязно тебе? — повернулась она к Прасковье, которая тихонько сидела на краю лавки. — Не бойся, гляди, нас сколько, а гуртом мы сладим с паразитом.
Митрич спустился вниз и остановился, оглядывая подпол. В стороне от лестницы стоял сундук.
— Этот? — спросил Митрич.
— Этот, — ответил старик.
Участковый подошёл ближе с интересом, оглядывая находку, как из-под крышки донёсся глухой протяжный стон. Все разом остановились, а Митрич отскочил от сундука.
— Тттвою мать… Что это? Ты слышал, дед? — заикаясь, спросил участковый.
— Слыхал, как же не слыхать, — ответил дед Сафрон. — Видать, покойница это так стонет, душа её покоя просит.
— Дед, да ты что несёшь? Какая покойница стонет? — вскричал Митрич. Потом постоял немного, справляясь с душевным волнением, и медленно пошёл к сундуку. Подойдя, постоял маленько, собираясь с силами, и откинул тяжёлую крышку. Со страхом заглянул внутрь. Ковёр с трупом лежал на месте. Участковый достал блокнот и подал деду лампу:
— Держи, дед, посвети, а я зафиксирую место преступления.
Когда Митрич описал всё, что он там увидел, сказал:
— Ну что, давай поднимать сундук наверх?
— Ну давай, если у нас получится, — ответил Сафрон.
— А почему не получится? Сундук, я думаю, не такой тяжёлый. Справимся.
— Ну-ну, — хмыкнул старик в седую бороду.
Как только Митрич схватился за сундук и попытался сдвинуть его с места, тут-то и появился потревоженный. Дед Сафрон не видел, откуда он взялся, но воздух в подполе стал плотным и тяжёлым. Лампа в руках старика моргнула, и тени, до этого мирно лежавшие по углам, вдруг дёрнулись и поползли к сундуку, словно живые.
— Не дёргай лампой, — шёпотом сказал Митрич, хотя дед даже не шелохнулся. Руки участкового лежали на окованной крышке, но он понял: отпустить не сможет. Словно сундук прилип к ладоням. А потом они увидели потревоженного, который появился не из темноты, а из глиняной стены. Сначала бесформенный сгусток тьмы, а затем скрюченная мохнатая фигура, точно обросшая мхом. Лица не было, но участковый почему-то понял, что оно на него смотрит. И не просто смотрит, а наползает сверху, отчего позвонки у Митрича напряглись, а ноги не выдержали, и он упал на колени.
— Отпустиии, — проскрипел потревоженный. — Не твоё — не поднимаййй…
Митрич хотел сказать, что он представитель закона, что у него есть удостоверение и пистолет, но рот не открылся, точно губы склеились как от клея. Зато дед Сафрон не растерялся и крикнул:
— Макаровна, он здесь!..
Макаровна схватила Прасковью за ледяную руку:
— Пойдём, только сейчас не покажи страх. Если покажешь, все там останемся.
— Хорошо, — просипела Прасковья и на негнущихся ногах полезла в подпол за Макаровной. Пока спускались, старушка успела зажечь свои травки, отчего в подполе разнёсся пряный горьковатый аромат полыни. Потревоженный дёрнулся, а старушка крикнула:
— Ах вот ты какой, потревоженный? Давай, Прасковья, повторяй за мной! — крикнула старушка.
Прасковья так дёрнулась, что свалилась со ступеньки и на заднице проехалась в подпол и приземлилась у ног старушки. В полуобморочном состоянии и толком не слыша, что ей говорит Макаровна, она стала повторять за ней:
«Что пришло незвано, то уйдёт желанно. Что всколыхнулось, тому дна коснуться. Не я тревожил, не я тревожу, потревоженный сам себя тишиной обложи. Стукни — откликнись, крикни — отзовись, а мирно жить — поклонись, покорись. За порогом остынь, за порогом усни, на моём следу ни вздоха, ни тени, ни тьмы. Слово замкнуто, делом повернуто. Ключ. Замок. Слово моё верное», — заикаясь от страха, повторяла за старушкой Прасковья.
— На монетку кинь откуп, — подала копейку Макаровна.
Бедная женщина взяла деньги онемевшей рукой и, закрыв глаза от страха, бросила не глядя куда.
Потревоженный дёрнулся и замер. Подпол вдруг стал заполняться горьким полынным дымом и ещё чем-то сладковато-противным, отчего у Митрича заслезились глаза. Нечисть вдруг заревела множеством голосов, отчего все в подполе закрыли от страха уши, и стала распадаться. Тьма рассеялась. Лампа в руках деда Сафрона разгорелась ярче, а сундук, который минуту назад был неподъёмным, поддался легко, точно пустой.
— Ну что, — крякнул дед Сафрон, берясь за один край. — Поднимаем?
— Да смотрите, не оглядывайтесь назад, пока из подпола не выйдем во двор, — предупредила Макаровна, подталкивая Прасковью, вылезавшую первой.
Митрич не оглядывался, но всю дорогу до крыльца спину сверлило чувство, что позади него на ступеньках крыльца сидит потревоженный и смотрит, как они тащат его вечно охраняемую ношу к свежему воздуху.
— Едрить колотить, — сказал Митрич, опуская сундук во дворе на сырую землю. — Что это было, дед? Я такого страху отродясь не испытывал…
Макаровна, спокойная, но очень уставшая, подошла к участковому:
— Ты, милок, поживи с наше да нашей жизнью — ещё и не то увидишь…
---
Утро наступало прохладное, но обещавшее ясный осенний день. В прозрачном воздухе особо остро пахло последними цветами и прелыми листьями, а над крышами домов лениво поднимался сизый дымок первых печек. Дед Сафрон входил в деревню, где жила Агриппина Кузьминична, мать Николая. Он хотел поговорить со старушкой о её снохе Евгении, обнаруженной в сундуке в подполе Прасковьи. Ноги его сами понесли к покосившейся калитке, хотя разум подсказывал: весть эта не обрадует, а убьёт старуху.
Агриппина Кузьминична сидела на завалинке, перебирала в решете запоздалую калину и, видно, уже о чём-то догадывалась. Увидев деда, вошедшего в калитку, не сказала «здравствуй», а только вытерла о фартук красные от сока руки и тихо спросила:
— Нашлась Женя?
Дед Сафрон вздохнул и присел рядом.
— Нашлась, нашлась твоя сноха. Только бы лучше и не находилась вовсе…
Старушка, услышав такое, заплакала, уткнув лицо в фартук.
— Где же она была? Как её нашли?
— Ты лучше, Агриппина Кузьминична, расскажи мне: где твой сынок? — спросил старик.
— А ты хто такой будешь, мил человек? И зачем тебе мой сын сдался? — спросила старушка сквозь слёзы, рассматривая деда Сафрона.
— Я тот, кто нашёл твою сноху. А если проще, то в деревне у нас меня все кличут колдун. Ну, а если по-людски, как дед величал, то звать меня Сафрон, — ответил старик.
Агриппина Кузьминична внимательнее посмотрела на деда:
— Слыхала я про тебя, когда у Николая гостила. А вот видеть тебя не довелось. А хотела я к тебе прийти с бедой, да люди сказывали, что в лес ты ушёл, а когда вернёшься — неизвестно.
— А что за беда? Сейчас скажи, может, чем помогу, — спросил старик.
— А сейчас уже и смысла нет спрашивать, — махнула рукой Кузьминична.
— Расскажи мне маленько о невестке своей Евгении да о сыне Николае. Как они жили?
— Да что рассказывать? Жили как все, — вздохнула Агриппина Кузьминична, вытирая глаза концом платка. — Поженились вроде по любви. Женя девка была смирная, работящая, сама она из города. Никогда я от неё худого слова не слыхала, ни тебе грубости, ни непочтения. А Николай мой… Золотой у меня сын был… В вашей деревне своими руками дом поднял, скотину завёл.
— А ладно ли они меж собой жили? — переспросил дед Сафрон. — Не ссорились? Не было ли у него зазнобы какой на стороне?
— Что ты, что ты! — всплеснула руками старуха. — Голубки были, я, грешным делом, даже ревновала маленько, больно уж он на неё молился. Куда ни пойдёт — всё Женя да Женя. А она поперёк слова при нём не скажет. А потом как подменили Николая…
— А что случилось? — насторожился дед Сафрон.
— Ты знаешь, Сафрон, повадился Николай в лес ходить. Не за грибами и не за дровами. Уйдёт с вечера, а вернётся под утро. Женя плачет, спрашивает: «Где был?» А он ей: «Не спрашивай, так надо. Скоро всё кончится, заживём мы с тобой как в раю». Уж я, грешным делом, и к попу ходила: не приворожил ли кто Николая? Дак поп меня погнал, сказал: «С такими вопросами ко мне не обращайся». Что делать? Я тогда и хотела к тебе обратиться, может, ты бы чего углядел? А потом я как-то гостила у них. Остались мы вдвоём с Женей, а Николай опять в лес умотал. Вот она и говорит мне: «Знаете, мама, Коля очень изменился, я иногда боюсь его… Вы не замечали, какой он стал?»
— А как не заметить? Конечно, замечала: угрюмый, неразговорчивый, всё из-подлобья поглядывает. А потом как-то ночью сундук приволок. Женя уже спала, а я его всё у окошка в своей комнате поджидала. Вышла, гляжу, а он подпол открыл и сундук туда толкает. Ну я ему говорю: «Может, помочь, сынок?» А он как глянет на меня как зверь да как зарычит: «А ну пошла отсюда, старая!..» Я, веришь, испугалась, никогда так сын со мной не разговаривал. А наутро вошёл в горницу, где я спала, и сказал: «Собирайся, мать, и давай домой. А кому скажешь, что ночью видала, — не посмотрю, что мать, язык вырву».
Агриппина Кузьминична опять заплакала, вспоминая всё это.
— Я тогда подхватилась, оделась. Даже с Женей не дал мне попрощаться — выпроводил. Вот тогда я свою сноху в последний раз и видела…
Продолжение следует...
Спасибо, что дочитали главу до конца.
Доброго времени суток, дорогие мои друзья!
Спешу поблагодарить Вас за прекрасные отзывы. Спасибо Вам огромное. Сейчас у нас ночь, на улице гроза и сильный дождь. У нас похолодало до +12. Оделись снова в курточки. Морюшко холодное и неспокойное. Но клубничный рай продолжается. Уже цена снизилась до 250 р.за кг. Скоро на подходе черешня и вишня. У нас зацвели пионы, очень красиво. Но пчелок пока не видел, может где и летают, а может просто холодно. На этом заканчиваю свою писанину. Всем Вам добра и здоровья и прекрасного летнего настроения!
С уважение Ваш Дракон.