оглавление, часть 1-я
Я продолжила вредничать. Хмуро глянув на хозяйку, с иронией спросила:
— А ты знаешь другое место на теле, где эта самая правда есть?
Добродушно-насмешливое выражение её лица почти не изменилось, только в глазах полыхнул скрытый огонь. Мне почему-то сразу расхотелось язвить и демонстрировать своё остроумие. Я тяжело вздохнула и пробормотала, усаживаясь на длинную скамью:
— Прости, бабушка Прасковья. Нервничаю я слегка. Что-то происходит, а я никак не могу понять, что именно. Это как-то напрягает.
Прасковья усмехнулась краешком губ.
— Вижу, что напрягает. Но тебе придётся привыкнуть к себе новой. Надеюсь, ты уже поняла, что обратной дороги для тебя нет.
Я кивнула головой и, не удержавшись, хмыкнула:
— Кто же в здравом уме, прозрев, захочет опять ослепнуть? Но ведь ты позвала меня не за этим…?
Знахарка, склонив голову набок, пристально смотрела на меня несколько секунд, а потом проговорила:
— Наверняка ты заметила, что вчера ночью что-то происходило, — и добавила с усмешкой: — необъяснимое для тебя…
Я кивнула головой и, не сдержавшись, буркнула себе под нос:
— …И не только вчера ночью.
Прасковья нахмурилась. Чуть повысив голос, проговорила строго, как припечатала:
— Не перебивай! Так вот… Что-то изменилось. — И, перейдя на шёпот, словно опасаясь, что может кто-нибудь услышать, добавила: — Озеро пробуждается. Такого не припомню с незапамятных времён. Я и раньше чувствовала, что что-то грядёт, а сейчас убедилась в этом.
Она положила руки перед собой и стала внимательно их разглядывать, точно ища в них ответы на все свои вопросы. Заговорила тихо и почти покаянно:
— Вначале мне казалось, что отступников интересуют только записи твоего прадеда. Так было всегда. Иногда они начинали их искать, а не найдя, успокаивались, и равновесие не нарушалось. Но теперь… Теперь что-то изменилось. — Остро глянув на меня, произнесла, словно зачитав обвинительный приговор: — Ты сдвинула равновесие…
Я несколько испуганно и в то же время негодующе вскинула на неё взгляд. Но она не дала мне и рта открыть, подняв ладонь в отстраняющем жесте.
— Погоди гоношиться… Я не говорю, что ты сделала это намеренно. Видно, пришёл срок. В мире начало что-то меняться, реальности сдвигаются. Люди начинают прозревать и пробуждаться. И это не ты, и не я… Что из этого выйдет — посмотрим. А пока я позвала тебя сказать, что наследие твоего прадеда лучше хранить здесь. Сюда ни один отступник не посмеет сунуться. А твой схрон в кузнице… В общем… Думаю, тебе стоит перенести его сюда. — Видя, как я набрала в грудь воздуха, чтобы ответить, поспешно продолжила: — Знаю, тебе одной скрытно это свершить не под силу. Но я найду помощников…
Она выжидательно смотрела на меня, а я лихорадочно размышляла. Получалось, что Прасковья всё знала с самого начала про схрон. Тогда почему её «помощники» не перенесли сундук тайком, а заговорила она об этом только сейчас? Я ведь не дежурила там сутки напролёт с ним в обнимку и не проверяла схрон каждый день. Вполне могли выбрать время и незаметно умыкнуть прадедово наследство. Понятно, Прасковья не воровка и всё такое прочее. Но, когда речь идёт о безопасности чего-то большего, чем собственная жизнь, здесь уже не до щепетильности. Ан нет. Разрешения спрашивает. Значит?.. Да фиг его знает, что это значит!
Я заговорила, осторожно подбирая слова:
— Почему ты решила, что здесь он будет в большей безопасности, чем в прадедовом схроне? Он там пролежал больше ста лет и ничего, сохранился… — Я глянула ей прямо в глаза. В их глубине метался… страх! И тут меня осенило. Я произнесла уверенно, безо всякой вопросительной интонации: — Ты мне что-то недоговариваешь!
Знахарка только плотнее сжала губы. Скорбные складки возле рта обозначились чётче, делая её лицо похожим на вырубленное из камня.
Я решительно поднялась, проговаривая сухо на ходу:
— Я думала, что мы друг с другом честны. Но, похоже, это не входило в твои планы.
Я уже была у дверей, когда поднявшаяся с лавки Прасковья коротко припечатала меня, сухо обронив почти шёпотом одно-единственное слово:
— Сядь!
И тут же я ощутила, как руки и ноги у меня стали деревенеть, а сознание будто начало погружаться в вязкую дремоту. И я разозлилась! Всерьёз. И эта злость пробудила во мне что-то, до конца непонятное даже мне самой. Будто внутри меня начинало разгораться то самое зелёное пламя, которое я видела в своих снах-видениях.
Наверное, в моём взгляде что-то такое отразилось, потому что Прасковья испуганно от меня отшатнулась, прикрыв глаза рукой. И сразу же я почувствовала, как сковывающие меня путы распадаются, возвращая мне ясность ума и свободу движениям.
Знахарка каким-то надтреснутым голосом проговорила, устало уронив руки на колени:
— Прости меня… Слишком долго я полагалась на себя одну. Рыкари — они мужчины, воины. И женской силы им никогда не понять. А потому эта ноша только моя. — И добавила чуть тише, словно самой себе: — …Была до сей поры.
Мне вдруг стало её жалко, чуть ли не до слёз. Она жила всю жизнь в том странном, невероятном мире, к которому я только успела прикоснуться. Только самым краешком — а уже успела почувствовать тяжесть этого груза. Каково же приходилось ей? Кому много дано, с того много и спросится… Бабуля любила повторять эту фразу из Евангелия от Луки, хотя никогда не была особо набожной.
Я опять присела на край лавки и, подчиняясь внезапному порыву, положила свою ладонь поверх сильных иссохших пальцев Прасковьи. Она вскинула на меня почти испуганный взгляд. Мы, замерев на несколько мгновений, смотрели друг другу в глаза, не произнося ни слова. Тишина окружила нас защитным покровом, изредка роняя с тихим звоном капли из рукомойника в углу и напевая тонким стрёкотом сверчка из-за печки. И этих нескольких мгновений хватило, чтобы понять то, чего нельзя было передать никакими словами.
Прасковья первая отвела взгляд. Скупо улыбнулась, поднялась на ноги, немного нервным жестом затянула потуже узел платка на затылке и нарочито бодрым тоном проговорила:
— Время позднее, но чайку выпить нам сейчас не помешает…
Я про себя усмехнулась. Как же она привыкла быть всегда только сильной! И потому начинала стыдиться любого мгновения слабости, которое становилось видимым кому-то другому. И я даже на какое-то мгновение почувствовала себя чуть старше и опытнее этой мудрой, уставшей женщины. Но только на мгновение. Оно быстро прошло, стоило ей произнести уже совсем другим, строгим голосом:
— В сундуке твоего прадеда не только раскрыта сущность рыкарей. Там скрыто нечто куда большее. Я это поняла из того листа, который ты принесла мне. Но вот что именно… — Она на секунду замерла посреди кухни с заварочным чайником в руках, будто решая для себя какую-то сложную задачу. Потом тяжело вздохнула и продолжила: — И тайна сия, не скрою, меня пугает. А если к этому прибавить то, что происходит с тобой в последнее время, выходит, ты тесно с этими записями связана. Именно ты, а не сестрица твоя, хотя… — Она не договорила.
Впрочем, мне хватило за глаза и того, что она уже сказала. Внутри всё опять сжалось в тугой холодный комок, словно я стояла на краю обрыва, готовясь сделать шаг в бездну.
Наверное, у меня опять всё отразилось на лице, потому что знахарка ласково улыбнулась и успокаивающе проговорила:
— Не пужайся, девонька… Коли тебе это дадено, то и подпорочка найдётся в нужный час. — И добавила чуть строже: — Думаю, и отступники это уже поняли. Потому и Славика вернули, чтобы за тобой пригляд был, а вовсе не из-за записей Евсеевых. Потому и я решила, что сундук здесь, у меня, будет в большей сохранности. Да и вам с Зойкой так спокойнее будет.
Я слушала её, а мысли уже неслись галопом. Не могу сказать, откуда, но я ЗНАЛА, что знахарка была права: сундук был не просто наследием прадеда с каким-то там «артефактом». То, что там было спрятано, не просто предназначалось мне — оно было неотъемлемой частью той силы, в которую я сейчас только входила, словно в волны бушующего моря.
Я проговорила чуть охрипшим от волнения голосом:
— Ты права… Думаю, в сундуке скрыто нечто большее, чем просто записи о тайной силе рыкарей. Хорошо… Я отдам тебе сундук. Но сделать это надо так, чтобы никто этого не увидел.
Прасковья усмехнулась:
— Не волнуйся, девонька. Волк — он как тень. Мелькнул — и нет его. То ли был, то ли привиделся…
Но меня что-то продолжало скрести внутри, не отпускало. Умом я понимала, что Прасковья права. К тому же соглядатай под видом Славика кидал ещё одну гирьку на чашу весов её доводов. Но… Но… Но… Объяснения этому у меня не было. Просто какая-то ноющая тоска скручивалась под ложечкой при мысли, что сундук придётся отдать.