Предыдущая :
Начало :
Монастырь , где служит моя дочка совсем другой . Да, бывают разные монастыри, игуменьи ...
Я не могу писать о личной жизни своих родственников , поэтому написала художественный рассказ.
А теперь продолжение нашей истории :
Брат не сдаётся
Через две недели после визита Анны в монастырь приехал Сергей. Он не предупреждал — просто заявился на подворье, хмурый, в кожанке, с запахом дешёвых сигарет.
— Где тут Надежда? — спросил он у послушницы на воротах так громко, будто пришёл драться.
Мария вышла. Увидела брата — и сердце кольнуло. Он был похож на отца: тот же тяжёлый взгляд, те же резкие движения.
— Здравствуй, Серёжа.
— Не называй меня так. Я тебе не Серёжа. Я приехал поговорить, — он оглядел её чёрное одеяние. — Зря ты их сюда звала.
— Я никого не звала. Анна сама приехала.
— Ага, конечно. Бабка твоя настрочила, вот и припёрлись.
Они прошли в гостевую трапезную. Мария поставила перед братом хлеб и чай. Он не притронулся.
— Слушай, Надька. Ты что тут изображаешь? Святую? — он усмехнулся. — Отец вон лежит, помирает почти. Анна на неделе забежала, уборку сделала — и в кусты. Ты раз в месяц приезжаешь. А кто с ним будет? Я? У меня работа. У меня новая женщина. Мне не до него.
— И поэтому ты злишься на меня, — тихо сказала Мария.
— Я злюсь, потому что ты могла бы жить с ним! У тебя ни мужа, ни детей, ни работы. А ты тут молишься. Очень удобно: помолилась — и ладно, а отец гниёт заживо.
Мария молчала, перебирая чётки под столом.
— Ты слышишь? — он повысил голос.
— Слышу. И не осуждаю тебя, Серёжа. Ты устал. Все устали. Но я не могу уйти из монастыря. Если бы могла — я бы это сделала, не дожидаясь твоих криков.
Он встал, заходил по комнате.
— Знаешь, что мне сказали на работе, когда узнали, что у меня сестра — монахиня? «Ого, ты святой семьи!» А я вас всех ненавижу! Анну — за её показную заботу раз в месяц. Тебя — за твои молитвы. Отца — за то, что он всю жизнь пил и теперь умирает. А мать... мать я давно похоронил.
Мария поднялась. Её лицо было спокойным.
— Я тебя прощаю. За каждое слово. Но знаешь, Серёжа, гнев — это не сила. Это цепь. Ты носишь её на себе, а винишь всех вокруг.
— Святые речи, — он сплюнул. — Я ждал от тебя помощи, а не лекций.
— Чем я могу тебе помочь? Скажи честно.
Он замер. Потом сел и закрыл лицо руками.
— Ничем. Никто мне не может помочь. Я сам себя загнал в угол. Долги, кредиты, эта женщина — она меня скоро бросит. А я даже попросить толком не умею. Надь... я приехал не кричать. Я приехал... не знаю зачем. Просто больше некуда.
Мария подошла, положила руку ему на плечо. Брат вздрогнул, но не отстранился.
— Посиди со мной. Помолчи. А потом поедешь к отцу. Не убираться — просто посидеть рядом. Это иногда важнее уборки.
— И это всё?
— Это много.
Он просидел час. Ничего не пил, не ел. Уходил молча, только на воротах обернулся:
— Ты это... не поминай меня всуе.
— Буду молиться, — кивнула Мария.
— Делай что хочешь.
И ушёл, не попрощавшись. Но шёл уже не так грозно — будто что-то тяжёлое сбросил по дороге.
Отцовское воскресение (или нет)
Через полгода случилось нежданное. Отец, которого все считали умирающим, неожиданно пошёл на поправку. Врачи разводили руками: «Чудо? Таблетки? Не знаем». Он сам говорил: «Молитвами дочки. Или назло всем».
Мария узнала об этом от Анны по телефону. Хотела радоваться — и не могла. Потому что следом пришла другая новость: отец разводится с матерью.
— С какой матерью? — не поняла Мария. — Мама же умерла пять лет назад.
— Вот именно, — голос Анны дрожал. — Он нашёл себе какую-то женщину из сельпо. Говорит: «Хочу ещё пожить для себя. Мать ваша была — святая, но скучная. А эта — весёлая».
— Это грех, — выдохнула Мария. — Он венчанный.
— Ему плевать. Он теперь здоровый и злой. Говорит: «Помолились за меня — вот и получите. Живите теперь с этим».
Мария ушла в келью и не выходила до вечера. Она перебирала в памяти мать — тихую, забитую женщину в старом халате, которая никогда не жаловалась. И отца — который, оклемавшись, первым делом решил растоптать её память.
( В реальной истории игуменья не дала благословенья ни на одну встречу с больным отцом )
На следующий день она попросила благословения на внеочередную поездку. Игуменья вздохнула:
— Езжай. Но помни: ты не судья. Ты дочь и инокиня.
Отец встретил её в новой рубашке, гладко выбритый, похудевший, но с лихорадочным блеском в глазах.
— О, святая пожаловала! — усмехнулся он. — Пришла грешника обличать?
— Здравствуй, папа. Я приехала не обличать. Я приехала посмотреть, как ты живёшь.
— А я хорошо живу! — он развёл руками. — Встаю, иду в магазин, познакомился с Валентиной. Она меня супом кормит. И не бесит меня так, как ваша мать.
Мария села на стул, чтобы не упасть.
— Папа, мама тебя любила.
— А я её — нет. Устал притворяться. Всю жизнь прожил как в тюрьме. Дети, работа, долги. А теперь хочу свободы.
— Развод с умершей? — тихо спросила Мария. — Зачем?
— Для души. И для Валентины. Она хочет расписаться. Не быть любовницей.
Мария закрыла глаза. В голове мешались каноны, заповеди, человеческая жалость и горькая правда: её отец, за которого она молилась три года, которым болело сердце, которого просила у Бога, — этот отец оказался не святым страдальцем, а обычным эгоистом.
— Ты осуждаешь? — спросил он.
— Не имею права. Я сама грешная.
— Ну вот и правильно. А молитвы твои, видать, работают. Только не так, как ты хотела.
Он засмеялся — жёстко, победно. А Мария встала, перекрестила его молча и вышла.
В автобусе она плакала. Не как инокиня — как дочь. Потому что иногда Бог отвечает на молитвы не исцелением души, а просто даёт человеку дожить так, как тот сам решил. И это самое трудное послушание: принять, что твой близкий не хочет становиться лучше. Он хочет быть собой — неудобным, грешным, живым.
В монастыре её ждала бабушка. Посмотрела на заплаканное лицо, кивнула:
— Понятно. Дураком был — дураком и остался. А ты не бери грех на душу. Ты своё сделала. Дальше — его выбор.
Мария уткнулась в бабушкино плечо — маленькое, костлявое, но такое надёжное.
— А как же Бог? — прошептала она.
— А Бог его тоже не заставляет, — вздохнула бабушка. — Он ждёт. Может, до Валентины дойдёт. Может, до смерти. Ждать — тоже работа.
И они пошли на вечерню. А за монастырскими стенами здоровый, злой и счастливый по-своему отец покупал цветы для новой невесты.
Потому что жизнь — она редко бывает житийной. Чаще она просто — жизнь.
Валентина
Через месяц после того разговора в монастыре случилось то, чего никто не ждал. В гостевой стояла женщина лет пятидесяти — крашеная блондинка, в яркой кофте, с большими серьгами. Она мяла в руках платок и явно нервничала.
— Мне бы инокиню Марию, — сказала она тонким голосом.
Мария вышла. Увидела — и всё поняла. Сердце ухнуло, но она перекрестилась:
— Здравствуйте. Я Мария.
— А я... Валентина. Та самая, — женщина вздохнула. — Вы меня простите, что без предупреждения. Но мне надо поговорить.
Они сели в той же гостевой трапезной. Мария налила чаю. Валентина долго вертела кружку, потом выпалила:
— Я не ведьма. Я не разлучница. Я просто... полюбила вашего отца. А он — меня. Грешно? Грешно. Я знаю. Я в церковь хожу, свечки ставлю. Но что мне делать, если я его раньше не встретила? Если бы не вы — если бы вы не молились — он бы умер, и я бы его даже не узнала. А теперь он жив. И я благодарна вам, хоть вы меня проклинаете.
— Я никого не проклинаю, — тихо сказала Мария. — Мне больно. За маму.
— Я знаю. И он знает. Он по ночам плачет иногда. Не при мне — думает, я не слышу. Он не камнем стал. Он просто... устал быть плохим. Решил, что будет счастливым. Хоть немного.
Мария молчала. Валентина достала из сумки узелок:
— Вот. Пироги. Я сама пекла. И просфоры просила в церкви передать. Я не враг вам. Я хочу, чтобы вы знали: я за ним смотрю. Лекарства даю, ноги парю, суп варю. Он не один.
— Это хорошо, — выдавила из себя Мария.
— Но я приехала не за этим, — Валентина вдруг заплакала. — Я приехала спросить: как мне перед вами искупить? Перед вашей мамой? Я каждую ночь вижу её во сне — сидит такая тихая, смотрит. Не злится. Просто смотрит. И молчит. Я кричу ей: «Тётя, простите!» А она молчит. Что мне делать?
Мария сжала крест. И вдруг поняла — она не ненавидит эту женщину. Она её почти... жалеет.
— Вы ничего не искупите. Это не ваша война. Это мамина и Божья. Вы просто живите. И если можете — любите его. По-настоящему. Не за рубашки и супы, а как человека, который остатком дней пытается быть счастливым. А мама... она уже там, где нет боли. Может, она уже простила.
— А вы? — Валентина подняла заплаканные глаза.
— А я? — Мария помолчала. — Я за вас буду молиться. По-другому не умею.
Валентина встала, поклонилась в пояс. Мария перекрестила её. У калитки яркая женщина обернулась:
— Вы на отца не сердитесь. Он вас любит. Просто не умеет показывать. И боится, что вы его осудите.
— Не осуждаю, — ответила Мария. — Устала осуждать.
Валентина ушла. А Мария долго стояла у ворот, глядя на дорогу. Потом пошла на могилу матери — за монастырской стеной, в деревне. Присела на лавочку, положила руку на холодную землю:
— Мама, прости. Я не смогла его удержать. Но он жив. И это — твоими молитвами тоже. А она... она его теперь кормит. Может, это и есть твоё прощение?
Ветер качнул берёзы. Где-то далеко крикнула иволга.
Мария вернулась к вечерне. Бабушка встретила её на паперти:
— Ну что, блондинка та?
— Приезжала.
— И как ты?
— Живу. Дышу. Служу.
— Правильно, — бабушка подхватила её под руку. — Больше ничего и не надо. Пойдём, коров пора выгонять. Там одна строптивая — без тебя не идёт. Тоже, видно, грешница.
И они пошли в вечерний туман — высокая инокиня и маленькая старуха в ярком цветастом платке. А где-то за полями, в новой квартире, пахло супом и лекарствами, и Валентина гладила отцовские волосы, приговаривая:
— Всё хорошо. Дочь твоя меня благословила. Теперь мы вместе. А там — как Бог даст.
Отец промолчал. Но губы его шевельнулись — может, в молитве, может, во сне. И это уже было что-то.
Продолжение следует :
- Комментарии вначале я закрыла , потому что крайне неприятно отвечать на вопросы о личной жизни. Вот поэтому и пишу художественные рассказы .
- В реальной истории - бывший муж жив, но сильно болеет. И нет благословения игуменьи , чтобы его могла навещать дочка.
- Все дело в том, что если есть ещё дети, то такого благословения не дают .
- Как хочешь , так и налаживай отношения . К встрече с Богом мы просто обязаны все примириться , чтобы не были судимы.
- Монах для мира умер. Постриг совершается , если человек не имеет несовершеннолетних детей и т.д.
- Наверное, будет об этом статья
Вот продолжение и финал этой повести :
Байки и другие истории будут ещё , на этом не прощаюсь .
Например, разговор с бабушкой по телефону . Смешные деревенские истории .