– Ты хоть понимаешь, как жалко сейчас выглядишь? Сидишь тут с платочком, глазами хлопаешь. Не строй из себя жертву, ты сама во всём виновата.
Роман говорил негромко, но каждое слово будто процеживал сквозь зубы. В кабинете адвоката было тепло, на подоконнике стоял горшок с толстым денежным деревом, за стеной кто-то печатал на клавиатуре, а я смотрела на свой платок и никак не могла вспомнить, когда успела сжать его в кулаке.
Платок был голубой, с мелкими ромашками. Дочка подарила на прошлый день матери. Я тогда ещё смеялась:
– Полина, я же не бабушка у подъезда, зачем мне платочек?
А она ответила:
– Мам, у красивых женщин тоже бывают платочки. Просто они ими не махают, а носят в сумке.
Вот теперь я сидела с этим платочком в ладони, а мой муж, ещё не бывший официально, но уже совершенно чужой, объяснял мне, что я сама виновата в том, что он собирается забрать мою студию рисования.
Адвокат, Галина Андреевна, молча подняла глаза от бумаг.
Она была не похожа на тех юристов, которых показывают в фильмах. Никакого холодного блеска, никакой театральной строгости. Невысокая женщина с короткой стрижкой, в тёмно-зелёном жакете, с серебряной цепочкой на шее. Говорила спокойно, сидела прямо, бумаги раскладывала так аккуратно, будто каждый лист знал своё место лучше некоторых людей.
– Роман Викторович, – сказала она, – я попрошу вас выбирать выражения.
Он усмехнулся.
– А я попрошу вас не делать из обычного семейного разговора драму. Мы с Мариной взрослые люди. Я ей говорю правду.
– Правда не становится убедительнее от унижения собеседника.
Роман откинулся на спинку стула. Ему не понравилось, что его поправили. Я видела это по тому, как он провёл большим пальцем по ремешку часов. Когда он злился, всегда трогал часы. Дорогие, тяжёлые, купленные после первого удачного набора в мою студию.
Тогда он сказал:
– Это наш общий успех, Марин. Надо выглядеть солидно.
Я промолчала. Мне было жалко денег на часы, но он так сиял, так искренне говорил про общий успех, что я решила: пусть. Мужчина тоже хочет чувствовать себя нужным.
Теперь эти часы блестели у него на запястье, пока он рассказывал моему адвокату, что студия без него ничего не стоит.
– Давайте ещё раз, – произнесла Галина Андреевна. – Вы утверждаете, что помещение, мебель, клиентская база и название студии должны остаться вам?
– Не должны, а логично, чтобы остались, – поправил Роман. – Марина художник. Творческий человек. Она умеет с детьми возиться, не спорю. Но организацию тянул я. Родители общались со мной. Оплаты шли через меня. Реклама была моя. Я вёл записи. Если я сейчас всё отпущу, дело развалится.
– А долги?
– Какие долги? – он недовольно поморщился.
Галина Андреевна открыла тонкую папку.
– Аренда за два месяца, заказ мебели, расходные материалы, предоплата за ремонт соседнего зала.
– Это её творческие хотелки, – быстро сказал Роман. – Она мечтала расширяться, я предупреждал, что рано. Пусть теперь отвечает. Я не обязан платить за её фантазии.
Я подняла голову.
– Ремонт соседнего зала предложил ты.
– Потому что ты ныть начала, что дети сидят тесно.
– Ты сам говорил, что откроем вторую группу.
– Говорил, пока думал, что ты адекватно себя поведёшь.
Я почувствовала, как внутри снова поднимается знакомая волна: объяснить, напомнить, доказать. Раньше я всегда бросалась в это море с головой. Доставала старые сообщения, пересказывала разговоры, приводила свидетелей в лице памяти. Роман в ответ улыбался и говорил:
– Видишь, как тебя несёт? С тобой невозможно разговаривать.
И я замолкала, потому что действительно начинала выглядеть взвинченной.
Сегодня я решила не нырять.
– Галина Андреевна, – сказала я, – можно я просто покажу записи?
– Конечно.
Я достала из сумки толстую тетрадь в жёлтой обложке. Не красивую, не деловую. Обычную тетрадь из магазина канцтоваров. В ней были расписания групп, списки детей, заметки про характер каждого: «Лиза боится пачкать руки, дать кисть потоньше», «Миша быстро устаёт, посадить ближе к окну», «Соня любит сиреневый, но мама просит без блёсток». Там же были мои эскизы для занятий, телефоны родителей, идеи для выставок.
Роман хмыкнул.
– Ну вот. Тетрадочка. Детский сад.
Галина Андреевна взяла тетрадь, открыла первую страницу, потом вторую. На её лице ничего не изменилось, но я почему-то почувствовала, что она поняла больше, чем многие за годы.
– Когда вы начали её вести? – спросила она.
– С первого дня. Ещё до открытия. Я тогда занималась с тремя детьми на кухне у соседки. Потом родители стали просить занятия чаще, я нашла комнату в старом доме быта. Роман помогал с объявлениями, но программу, группы и занятия делала я.
– Марина, ну не надо сказок, – вмешался муж. – Если бы не мои объявления, к тебе бы ходили три племянницы подруг.
– Роман Викторович, – спокойно сказала Галина Андреевна, – я вас выслушала. Теперь слушаю Марину Сергеевну.
Он вдруг резко посмотрел на неё. Не как на чужого адвоката, а внимательнее. Будто что-то в её голосе царапнуло старую память.
– Мы раньше не встречались? – спросил он.
Галина Андреевна закрыла тетрадь.
– Возможно.
– У вас фамилия знакомая?
– Сейчас – Климова.
– А раньше?
Она чуть заметно улыбнулась.
– Соколова.
Роман изменился в лице так быстро, что я даже забыла про платок. Сначала он прищурился, потом губы у него раскрылись, потом он коротко рассмеялся, но смех вышел совсем не весёлым.
– Галя Соколова?
– Да.
– Вот это встреча, – сказал он, выпрямляясь. – Значит, Марина нашла себе именно вас.
– Марина Сергеевна нашла адвоката по рекомендации. О вашем существовании я узнала, когда увидела документы.
– Конечно. Как удобно.
Я смотрела то на него, то на Галину Андреевну.
– Вы знакомы?
Роман ответил первым:
– Ещё бы. Это моя школьная обидчица.
Последнее слово он произнёс с такой давней злостью, что оно показалось почти смешным. Сорокапятилетний мужчина в дорогом пальто, с часами на руке и папкой претензий к жене, сидел в адвокатском кабинете и вдруг стал похож на обиженного восьмиклассника.
Галина Андреевна не улыбнулась.
– Если вы называете обидой то, что я сообщила классному руководителю о подделанных результатах школьного конкурса, то да. Мы знакомы.
– Подделанных, – фыркнул Роман. – Ты всегда любила громкие слова. Я тогда просто помогал ребятам заполнить листы.
– Ты вписал себе баллы за задания, которые не решал.
– Из-за тебя меня сняли с районного этапа.
– Из-за того, что ты обманул.
Он резко подался вперёд.
– Ты испортила мне год.
– А ты испортил чужие работы, когда понял, что тебя раскрыли. Если память мне не изменяет, половина класса потом переписывала плакаты для выставки.
В кабинете повисла тишина.
Я медленно положила платок на колени. Мне вдруг стало неприятно спокойно. Не победно, нет. Просто странно: человек, с которым я прожила девятнадцать лет, оказался не загадкой, не сложной личностью, не мужчиной с трудным характером. Он был всё тем же мальчишкой, который подделывает баллы, а потом ненавидит того, кто заметил.
– Вот видишь? – Роман повернулся ко мне. – Она уже против меня. Ещё со школы. Ты понимаешь, кого притащила?
– А ты понимаешь, что только что сам рассказал? – спросила я.
– Что?
– Что тебя однажды поймали на обмане, а виноватой ты до сих пор считаешь Галину Андреевну.
Он хотел ответить, но адвокат подняла ладонь.
– Личные школьные воспоминания не имеют отношения к делу. И даже если бы я с вами не училась, Роман Викторович, документы выглядели бы точно так же. Давайте вернёмся к студии.
Он сел обратно, но уверенность уже дала трещину.
Я вспомнила день, когда появилась студия.
Это был март, сырой, серый, с лужами по щиколотку. Я пришла смотреть комнату в доме быта и почти сразу расстроилась. Низкий потолок, облупленная батарея, окно во двор, где стояли мусорные баки. Но свет падал на столы мягко, с левой стороны, как в художественной школе. Я тогда провела ладонью по стене и сказала:
– Здесь можно.
Роман засмеялся:
– Здесь можно только картошку хранить.
Но потом втянулся. Сначала помогал. Правда помогал. Привёз столы, нашёл недорогие стулья, распечатал объявления. Первые месяцы приходил вечером, забирал мусор, встречал родителей. Я была благодарна. Так благодарна, что постепенно не заметила, как «помощь» стала «управлением».
– Ты опять неправильно ответила маме Артёма, – говорил он. – С родителями надо твёрже.
– Не выкладывай такие фотографии, – говорил он. – На них у детей руки в краске, выглядит неряшливо.
– Почему ты не взяла предоплату? – спрашивал он. – Ты художница, а не деловой человек.
Потом он настоял, чтобы оплаты шли ему на карту.
– Так проще вести учёт.
Потом стал сам отвечать родителям. Потом завёл общий чат и назвал его «Студия Романа и Марины». Я сказала, что название странное: занятия веду я. Он обиделся на два дня.
– Ты всё хочешь присвоить себе, – сказал тогда.
Я испугалась этого слова и перестала спорить.
Полина, моя дочь от первого брака, однажды сказала:
– Мам, он не помогает. Он ставит таблички со своим именем на твоих полках.
Я рассердилась. Долго объясняла ей, что Роман старается, что она предвзята, что семья так не строится. Полина замолчала, но стала реже заходить в студию.
Теперь я понимала, как ей было больно смотреть на то, что я называла семьёй.
– Продолжим, – сказала Галина Андреевна. – У меня есть несколько вопросов по оплатам.
Роман напрягся.
– Каким оплатам?
– Родительским. За последние полгода часть денег поступала вам лично. При этом аренду помещения и закупку материалов Марина Сергеевна оплачивала со своего счёта. Вы объясняли это тем, что собираете резерв на расширение.
– Так и было.
– Где резерв?
Он взял со стола стакан воды, но пить не стал.
– Потратился.
– На что?
– На рекламу, на консультации, на подготовку нового направления.
– Документы есть?
– Не всё документируется.
Галина Андреевна достала ещё один лист.
– А вот это что?
Он взглянул мельком и побледнел. Я тоже наклонилась. На листе были распечатанные сообщения из родительского чата. Роман писал: «С нового месяца старшие группы переходят в другое пространство. Марина временно не ведёт занятия по состоянию здоровья, вопросы оплаты ко мне».
У меня внутри всё похолодело.
– По какому здоровью? – спросила я.
Роман резко повернулся.
– Я не хотел тебя тревожить.
– Ты написал родителям, что я не веду занятия?
– Потому что ты устроила развод!
– Я работала каждый день.
– С таким лицом работать нельзя. Родители чувствуют атмосферу.
Галина Андреевна положила рядом другой лист.
– А это объявление о наборе в новую студию, где указана программа, совпадающая с программой Марины Сергеевны. Название другое, адрес другой, контакт ваш. Вы сообщили, что занятия ведёт «опытная команда». Кто входит в команду?
Роман молчал.
Я вдруг поняла, почему за последнюю неделю три семьи отменили занятия. Одна мама написала: «Мы пока подумаем, у вас ведь изменения». Я решила, что она про развод. Оказалось, изменения им уже нарисовали за моей спиной.
– Ты хотел забрать детей? – спросила я.
– Не детей, а направление. Не драматизируй.
– Моё направление.
– Опять твоё! – сорвался он. – Да что в нём твоего? Краски, бумага, детские поделки? Я из этого сделал дело. Без меня ты сидела бы с пятью детьми и рисовала яблоки.
– А ты без неё что сделал? – спокойно спросила Галина Андреевна.
Роман застыл.
– Что?
– До студии. Какой успешный проект вы вели до того, как начали принимать оплаты родителей Марины Сергеевны?
– Не вам меня оценивать.
– Я не оцениваю. Я уточняю вашу позицию. Вы говорите, что создали дело. Хочу понять, какая часть создана вами, кроме переписки с родителями и объявления о новой студии.
Он резко поднялся.
– Я не обязан сидеть и слушать это от Соколовой.
– Вы можете не сидеть, – сказала она. – Но тогда переговоры закончены, и дальше мы будем действовать официальным путём. С учётом сообщений, оплат и попытки перевести клиентов на другую площадку.
– Ты всё ещё ябедничаешь, – бросил он ей. – Как в школе.
– А ты всё ещё называешь ябедой человека, который приносит факты.
Эта фраза ударила тише, чем могла бы, но точнее. Роман сел.
Я впервые за всё время посмотрела на него не как жена, а как учитель смотрит на рисунок ученика, который пытается закрыть рукой грязное пятно. Пятно от этого не исчезает. Просто становится понятно, что ученик всё знает.
– Марина, – сказал он уже другим тоном. – Давай без войны. Я перегнул, согласен. Но ты тоже не сахар. Вечно обиженная, вечно с претензией. Я устал быть крайним.
– Ты сам отправил родителям сообщение про моё здоровье.
– Чтобы не было вопросов.
– Ко мне?
– Чтобы тебя не дёргали.
– Чтобы они пошли к тебе.
Он шумно выдохнул.
– Ну хорошо. Допустим, я хотел сохранить поток. А что мне оставалось? Ты развод затеяла, у тебя эмоции. Студию надо было спасать.
– От меня?
– От хаоса.
Я взяла жёлтую тетрадь со стола. Провела пальцем по мягкому, уже немного засаленному краю обложки.
– Роман, ты всегда называл хаосом всё, где не мог поставить свою подпись.
Он посмотрел на тетрадь с презрением.
– Держись за неё. Без родителей она просто бумага.
Галина Андреевна спокойно сказала:
– Родители уже начали писать Марине Сергеевне напрямую. После того как получили от неё уведомление, что занятия продолжаются по старому адресу.
Я удивлённо повернулась к ней.
– Какое уведомление?
– То, которое мы подготовили утром, помните? Вы разрешили отправить его из вашего списка, когда ехали сюда.
Я вспомнила. В суматохе, после бессонной ночи, я действительно кивнула, когда она предложила коротко предупредить родителей, что все занятия ведутся прежним педагогом, по прежнему адресу, а оплаты принимаются только через официальный расчёт студии. Мне казалось это мелочью. Оказалось, пока Роман готовился обвинять меня в истерике, Галина Андреевна уже закрывала дверь, через которую он выводил моих учеников.
Телефон Романа завибрировал. Потом ещё раз. И ещё. Он глянул на экран, и его лицо стало жёстким.
– Это ты устроила?
– Что?
– Мне пишут родители.
– Наверное, спрашивают про здоровье Марины Сергеевны, – сухо заметила адвокат.
Он бросил на неё взгляд, полный старой школьной злобы.
– Вы наслаждаетесь?
– Нет. Я работаю.
– Конечно. Всю жизнь такая. Правильная, чистенькая. Сама небось мечтала меня тогда унизить перед всей школой.
Галина Андреевна слегка наклонила голову.
– Роман Викторович, вы ошибаетесь. В школе я мечтала, чтобы вы перестали отнимать у младших деньги на буфет и врать, что это шутка. С конкурсом просто вышло громче.
Я вздрогнула. Он никогда не рассказывал мне этой части. Только говорил, что в школе его «затравила одна отличница», из-за которой учителя к нему придирались. Я представляла себе худенькую девочку с косичками, которая, может быть, действительно была слишком строгой. А оказалось, Роман просто снова называл защиту нападением.
– Это неправда, – сказал он.
– Возможно, вы и тогда так говорили, – ответила она. – Но сейчас мы обсуждаем не школу.
Он встал.
– Я подпишу только то, где за мной остаётся половина студии и список клиентов.
– Список детей не является мебелью, – сказала я.
– Не умничай.
– Нет. Теперь буду.
Роман замер. Он не ожидал от меня этой фразы. Наверное, я тоже не ожидала. Она вылетела сама, без подготовки, без красивого внутреннего монолога. Просто за все годы я так устала быть удобной, что умничать вдруг показалось не недостатком, а способом дышать.
– Марина, – процедил он, – подумай хорошо. Без моего участия ты не справишься.
– Справлюсь.
– Родители уйдут.
– Кто захочет уйти, уйдёт. Кто хочет рисовать у меня, останется.
– Ты наивная.
Галина Андреевна закрыла папку.
– На сегодня достаточно. Моя доверительница не подписывает предложенные условия. Все дальнейшие предложения направляйте письменно. И, Роман Викторович, я настоятельно рекомендую не рассылать родителям недостоверные сообщения о здоровье Марины Сергеевны и судьбе студии.
Он наклонился к столу.
– А то что? Снова пожалуетесь классной руководительнице?
– Нет, – сказала она спокойно. – Взрослая жизнь, в отличие от школьной, даёт больше инструментов.
Роман побледнел. Потом резко взял своё пальто и вышел. Дверь за ним закрылась не громко, но воздух в кабинете изменился сразу. Будто кто-то вынес тяжёлый шкаф, который годами стоял перед окном.
Я сидела и смотрела на свою жёлтую тетрадь.
– Простите, – сказала я после паузы. – За эту школьную историю. Я не знала.
– Не за что извиняться, – ответила Галина Андреевна. – У каждого человека есть прошлое. Важно, делает ли он из него выводы.
– Он всю жизнь рассказывал, что его несправедливо обидели.
– Это удобно. Так не надо вспоминать, что именно ты сделал.
Она протянула мне тетрадь.
– Заберите. И берегите. В ней не просто записи. В ней видно, кто на самом деле ведёт дело.
Я взяла тетрадь и вдруг поняла, что больше не могу держать платок. Разжала пальцы. На ладони остались красные следы от сжатой ткани.
– Я думала, он заберёт всё, – призналась я. – Даже не потому, что имеет право. А потому что умеет говорить так, будто у него уже всё получилось.
– Это разные вещи.
– Теперь понимаю.
– Сегодня вам нужно поехать в студию, – сказала она. – Не домой. Именно туда. Родителям лучше увидеть, что вы на месте.
Я кивнула.
По дороге в студию телефон не умолкал. Писали родители. Кто-то осторожно спрашивал, правда ли занятия продолжаются. Кто-то возмущался сообщениями Романа. Кто-то просто отправлял сердечки и слова поддержки. Я отвечала коротко, потому что длинные ответы расползались бы слезами: «Да, продолжаем. Жду по расписанию».
Студия находилась на втором этаже старого торгового центра. Лифт там вечно работал через раз, поэтому дети обычно поднимались по лестнице, оставляя на ступеньках следы от снега, песка и иногда гуаши. На двери висел яркий баннер: «Студия Романа и Марины». Я давно хотела его снять, но Роман каждый раз говорил:
– Не начинай. Это узнаваемость.
Теперь я остановилась перед дверью и долго смотрела на эти крупные буквы. Роман там был первым. Как будто он вёл кистью по бумаге, объяснял детям, как смешать охру с белилами, вытирал столы после занятий, успокаивал маленькую Вику, которая плакала, если у неё не получалось солнце. Как будто он знал, что Пете нельзя давать чёрную краску в начале занятия, иначе он закрасит весь лист и расстроится. Как будто это он помнил, что у близнецов разный характер, хотя мама всегда одевала их одинаково.
Я достала ключи, открыла дверь и вошла.
В студии пахло бумагой, краской и детским мылом. На полке стояли баночки с кистями, на стене висели работы: рыжий кот на синем фоне, осенний парк, смешной дом с пятью трубами, портрет мамы с огромными глазами. Всё было на месте. Моё. Не в смысле собственности, а в смысле дыхания.
Я сняла пальто, засучила рукава и вышла обратно к двери. Баннер держался на четырёх пластиковых креплениях. Два поддались сразу, с третьим пришлось повозиться. Четвёртое сломалось, и баннер резко сполз вниз, ударив меня по плечу. Я даже рассмеялась.
– Ну конечно, – сказала вслух. – Даже уходить красиво не умеешь.
В коридоре появилась мама Лизы.
– Марина Сергеевна? Вам помочь?
За ней выглянула сама Лиза с папкой для рисунков.
– Занятие будет?
Я держала в руках баннер с именем мужа и вдруг почувствовала, что этот момент важнее всех разговоров в адвокатском кабинете.
– Будет, – сказала я. – Только сначала маленькая уборка.
Через десять минут пришли ещё дети. Кто-то снимал куртку, кто-то шептал родителям, что Романа Викторовича сегодня нет. Родители смотрели на меня осторожно, с сочувствием, но без жалости. И это было хорошо. Жалость прилипает к человеку хуже клея.
Я положила баннер на большой стол и взяла ножницы.
– Сегодня у нас необычное задание, – сказала детям. – Мы будем делать подложки для красок. Видите этот старый баннер? Он больше не нужен на двери, зато из него получатся отличные коврики, чтобы не пачкать столы.
Лиза подняла руку.
– А можно мне кусочек с жёлтой буквой?
– Можно.
– А мне с синей полоской, – сказал Петя.
– И мне, – попросила Вика. – Только без буквы «Р».
Я посмотрела на неё и не удержалась от улыбки.
– Хороший выбор.
Мы резали баннер на прямоугольники. Дети спорили, у кого кусок красивее, родители помогали придерживать края. Имя Романа постепенно распадалось на отдельные полосы, углы, цветные обрезки. Не со злостью. Не с местью. Просто вещь, которая висела не на своём месте, наконец получила полезную работу.
Когда всё было готово, дети разложили на этих кусках баночки с гуашью. На одном обрывке осталась половина его имени. На другом – союз «и». На третьем – моя фамилия, но без первой буквы. Петя поставил на кусок с большой буквой «Р» банку с мутной водой и гордо сказал:
– Теперь не прольётся.
Я подумала, что лучше финала для этого баннера и не придумать.
Занятие прошло шумно. Мы рисовали дом, в котором каждому есть место. Лиза нарисовала комнату с розовым ковром, Петя – гараж для дракона, Вика – кухню с шестью пирогами, хотя задание было про дом, а не про еду. Я ходила между столами, поправляла кисти, подсказывала оттенки и всё время ловила себя на том, что дышу свободно.
После занятия мама Лизы задержалась.
– Марина Сергеевна, мы остаёмся. Я не знаю, что у вас там произошло, но ребёнок ходит к вам. Не к вывеске.
Я не сразу смогла ответить.
– Спасибо.
– И ещё. В чате несколько мам хотят уточнить оплату. Вы напишите сами, хорошо? Чтобы без посредников.
– Напишу.
Когда все ушли, я села на маленький детский стул и открыла жёлтую тетрадь. На новой странице написала: «Группа среды. Дом, в котором каждому есть место». Потом ниже: «Баннер снят».
Посмотрела на эту фразу и добавила: «Столы чистые».
Это было смешно и серьёзно одновременно. Столы действительно остались чистыми. Куски старого баннера приняли на себя капли воды, пятна охры, отпечатки маленьких ладоней. Там, где утром крупными буквами висело имя Романа, вечером стояли баночки с гуашью, и дети спокойно макали в них кисти.
Дома Полина долго слушала мой рассказ. Потом сказала:
– Мам, я бы хотела увидеть эти подложки.
– Завтра приходи. Только не смей плакать над ними.
– Я не плакать. Я сфотографирую. Это же почти памятник.
– Чему?
Она подумала.
– Тому, что чужая фамилия может стать просто тряпкой для краски, если её слишком долго вешали над твоей дверью.
Я засмеялась. На этот раз легко.
Роман ещё пытался спорить. Писал длинные сообщения, требовал вернуть баннер, обвинял меня в мелочности. Потом узнал, что родители остались, и стал говорить мягче. Предлагал «нормально договориться», «не выносить сор из избы», «не вспоминать старое». Но старое уже само пришло в кабинет адвоката и показало мне главное: человек, который в школе винил девочку за собственный обман, взрослым мужчиной стал винить жену за своё предательство.
Студию я переименовала не сразу. Бумаги, вывеска, новые объявления – всё это потребовало времени. Но на двери временно висел обычный лист плотной бумаги, раскрашенный детьми. Они сами написали цветными буквами: «Рисуем у Марины Сергеевны».
Криво написали. Неровно. С кляксой возле последней буквы. Зато честно.
А обрезки старого баннера я не выбросила. Они до сих пор лежат в нижнем ящике. Когда дети рисуют гуашью, мы достаём их и стелем на столы. Иногда кто-нибудь спрашивает:
– А что это было раньше?
Я отвечаю:
– Ошибка в оформлении.
И ставлю сверху баночку с водой.
Как думаете, что больнее в такой истории: сам развод или момент, когда понимаешь, что человек годами называл твоё дело общим только для того, чтобы однажды попытаться подписать под ним своё имя?
🔔 Чтобы не пропустить новые рассказы, просто подпишитесь на канал 💖
Самые обсуждаемые рассказы: