– Крылова.
Я подняла голову. Прокурор стоял в дверях кабинета и смотрел на меня так, как смотрят на человека, которому сейчас скажут что-то неприятное. Я уже научилась различать этот взгляд.
– Зайди.
Я зашла.
В его кабинете сидел незнакомый мужчина. Лет пятидесяти, в хорошем пиджаке, с кожаным портфелем на коленях. Из Москвы, я поняла сразу. У нас так не одеваются.
– Садись, – сказал прокурор и сам не сел. Встал у окна, спиной к нам обоим. – Это Любовь Васильевна Крылова. Следователь. Лучший наш следователь.
Последнюю фразу он произнёс без особой радости. Как будто хвалил кого-то чужого.
Мужчина с портфелем посмотрел на меня, кивнул и назвал свою фамилию. Фамилию я забыла почти сразу, потому что он тут же сказал главное.
– Вам нужно выехать в Сочи. Послезавтра.
Я помолчала секунду.
– По какому делу?
– Это мы сейчас и обсудим.
Он говорил ровно двадцать минут. Я не перебивала.
За последние полгода в санатории «Южный берег» погибли трое. Первый – в феврале. Пожилой мужчина, персональный пенсионер, инфаркт прямо в процедурном кабинете. Вторая – в апреле. Женщина, шестьдесят два года, упала с лестницы ночью. Сказали, что шла в туалет, оступилась. Третий – в июне. Мужчина, пятьдесят восемь, утонул во время прогулки на катере. Умел плавать, между прочим. Хорошо умел.
Все три случая закрыты как несчастные. Всё чисто, всё по документам.
– Тогда что вас беспокоит? – спросила я.
Мужчина с портфелем посмотрел на меня долго. Потом открыл портфель и достал тонкую папку.
–За последние полгода в санатории погибли трое. Три несчастных случая — инфаркт, лестница, катер. Всё закрыто, всё чисто. Но кто-то в Москве поднял личные дела погибших. И обнаружил: все трое тридцать лет назад отдыхали в этом же санатории в 1958. Одна смена. Один июль.
– Совпадение, – сказала я.
– Возможно, – согласился он. – Но в Москве не любят совпадений.
Прокурор у окна кашлянул. Не потому что хотел что-то сказать, а просто чтобы напомнить о своём существовании.
– Вы поедете как отдыхающая, – продолжил мужчина. – Путёвка уже оформлена. Две недели. Официально – плановый отпуск. Никто не должен знать, зачем вы там.
– А местные?
– Местные не в курсе.
Я снова посмотрела на папку.
– Вы сказали – все трое были там в 1958-м. Сколько человек было в той смене всего?
Он чуть помедлил.
– Восемнадцать.
– Значит, ещё пятнадцать живы?
– На данный момент – да.
Вот тут мне стало по-настоящему холодно. Не от кондиционера. Просто внутри что-то сжалось и не отпустило.
– Хорошо, – сказала я. – Я поеду.
Домой я пришла в половину восьмого. Витя сидел за столом с книгой и делал вид, что читает.
– Мам, – сказал он, не поднимая головы, – тебе звонила тётя Рая.
– Знаю.
– Она три раза звонила.
– Вить.
Он поднял голову.
Мне тридцать пять лет. Витьке – семнадцать. Он высокий, лохматый и очень похожий на своего отца, которого я старалась лишний раз не вспоминать. Смотрел на меня так, как смотрят взрослые люди, когда мать пытается скрыть что-то важное.
– Опять уезжаешь? – спросил он.
Я поставила сумку на стул.
– На две недели. В Сочи.
Он помолчал.
– В Сочи, – повторил он. – Понятно.
– Ничего не понятно.
– Мам, я же вижу.
– Что ты видишь?
– Что это не отдых.
– Ешь.
– Я уже поел.
– Тогда убери.
Он встал, взял тарелку и унёс. Я слышала, как он гремит там посудой, нарочно громко, как всегда, когда обижается. Семнадцать лет, а обижается всё так же, как в пять.
Я достала чистый лист бумаги и написала три фамилии из красного карандаша.
Потом написала рядом: 1958. Июль. Смена вторая.
Потом: 1988. Февраль. Апрель. Июнь.
Тридцать лет.
Что они сделали тридцать лет назад?
Витька пришел и встал в дверях.
– Надолго?
– Две недели, я же сказала.
– А если больше?
– Не будет больше.
Он кивнул.
– Спокойной ночи, мам.
– Спокойной ночи.
Поезд уходил в половине второго ночи.
Прокурор приехал на вокзал лично, я не ожидала. Стоял у вагона, держал в руке портфель, похожий на тот, что был у московского гостя. Наверное, у всех начальников одинаковые портфели.
– Крылова, – сказал он, когда я подошла.
– Михаил Петрович.
– Ты понимаешь, что это серьёзно?
– Понимаю.
– Нет. – Он посмотрел мне в глаза. – Ты думаешь, что понимаешь. Но там... – он замолчал. Перевёл взгляд куда-то за мою спину, на перрон. – Там люди непростые отдыхают. Санаторий ведомственный. Если ты начнёшь копать и ошибёшься...
– Я не ошибусь.
– Если ошибёшься – я тебя не прикрою. Пойми это правильно. Не потому что не хочу. Потому что не смогу.
Я кивнула.
Он протянул руку. Я пожала.
– Будь осторожна, – сказал он. Тихо, почти про себя.
Я взяла сумку и пошла к вагону.
Сочи встретил меня жарой и запахом магнолий.
Я вышла с поезда и несколько секунд просто стояла на перроне, щурясь от света. После нашего города, серого и промышленного, это казалось почти неприличным – столько солнца, столько зелени, и море где-то совсем рядом, его ещё не видно, но уже чувствуешь.
Последний раз я была на море в двадцать лет.
Я поправила сумку на плече и пошла к выходу.
Санаторий «Южный берег» находился в двадцати минутах от вокзала. Белое здание в три этажа, окружённое соснами и кипарисами, с широкой лестницей у входа и клумбами по обе стороны. Красиво. Даже очень.
У стойки регистрации меня встретила женщина лет сорока пяти, в белом халате поверх синего платья.
– Крылова Любовь Васильевна?
– Да.
– Добро пожаловать. Номер двадцать четыре, второй этаж. Завтрак с восьми до десяти, обед с часу до трёх. Процедуры по расписанию, расписание в вашем номере. Если вопросы – обращайтесь.
Она протянула ключ.
Я взяла его и спросила:
– Давно здесь работаете?
Она чуть удивилась вопросу.
– Двенадцать лет.
– И всё спокойно было?
Пауза. Короткая. Почти незаметная. Но я умею замечать паузы.
– Всё хорошо, – сказала она и улыбнулась. – Приятного отдыха.
Номер был небольшой, но чистый. Кровать, стол, два стула, шкаф. Окно выходило в сад – сосны, между ними просвет, и там, далеко, полоска синевы. Море. Я поставила сумку на кровать и не стала разбирать. Просто посидела минуту на краю матраса. Три человека погибли здесь за полгода.
Ещё пятнадцать живут где-то и может быть, кто-то из них сейчас едет сюда. Или уже здесь. Я достала блокнот.
Написала: «Регистраторша. Пауза после вопроса».
Потом подумала и добавила: «Знает что-то. Или боится».
За окном шумели сосны. Где-то далеко кричали чайки.
Я убрала блокнот, встала и пошла ужинать.
В столовой было человек двадцать. Я взяла поднос, выбрала место у окна и стала есть медленно, как умею, когда нужно смотреть и не казаться, что смотришь.
За соседним столом сидела пожилая пара. Молчали. Справа – трое мужчин, явно приехали вместе, говорили о рыбалке. У стены – женщина лет пятидесяти, читала книгу и не притрагивалась к компоту.
Я смотрела на лица. Кто-то из них мог быть здесь в 1958 году. Или знать тех, кто был. Или бояться. Или убивать.
Компот был сладкий, приторный. Я выпила до дна.
Уже у выхода из столовой меня окликнули.
– Вы новенькая?
Я обернулась.
Мужчина лет шестидесяти, полный, с добродушным круглым лицом и маленькими умными глазами. Стоял у колонны с пустым стаканом и улыбался так, как улыбаются люди, которые умеют расположить к себе. Которые это делают намеренно.
– Да, – сказала я. – Приехала сегодня.
– Видно. – Он протянул руку. – Борис Аркадьевич.
– Люба.
– Надолго к нам, Люба?
– Две недели.
– Прекрасно. – Он кивнул с таким видом, будто это было именно то, что он хотел услышать. – Я здесь уже третью смену. Места знаю. Если хотите – покажу пляж завтра. Тут есть один, о нём не все знают.
Я посмотрела на него.
Добродушный. Разговорчивый. Знает санаторий хорошо.
– С удовольствием, – сказала я.
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и слушала санаторий. Он жил своей ночной жизнью: где-то хлопнула дверь, прошли по коридору, снаружи шумело море – тихо, ровно, как дыхание. В щель под дверью иногда падала полоска света из коридора. Я думала о троих погибших. Инфаркт. Лестница. Катер. Три разных смерти. Три разных способа. Если это убийства – значит, убийца умеет притворяться. Умеет ждать. Умеет выбирать момент.
Значит, он терпеливый.
Значит, он уверен.
Значит, он знает, что никто не ищет.
Пока.
Я закрыла глаза.
И почти сразу провалилась в сон – неожиданно и быстро*Утром я проснулась в половину восьмого. Умылась, оделась, убрала постель. Взяла ключ и спустилась на завтрак.
В коридоре второго этажа пахло соснами и немного хлоркой – как везде в советских учреждениях, в больницах, санаториях, общежитиях. Запах казённой чистоты.
Я шла и не торопилась. Считала двери: двадцать первый, двадцать второй, двадцать третий, мой – двадцать четвёртый.
Потом двадцать пятый, двадцать шестой...
Я остановилась.
Дверь двадцать шестого номера была приоткрыта. Совсем немного – на ладонь. Из щели не доносилось ни звука.
Я прошла мимо. Не остановилась, не заглянула. Отметила.
За завтраком я думала о другом – о трёх анкетах, о 1958 годе, о пятнадцати людях, которые ещё живы. Но краем сознания всё время возвращалась к этой двери.
Приоткрытая с утра и тихо.
После завтрака я поднялась к себе. Вставила ключ в замок. Замок поддался слишком легко. Я замерла. Толкнула дверь. Моя комната выглядела так же, как я её оставила: кровать застелена, стул стоит у стола, сумка на месте. Ничего перевёрнутого, ничего разбросанного.
Но сумка.
Я подошла ближе. Я всегда застёгиваю все три замка. Всегда. Это не привычка – это правило, которое я выработала за десять лет работы.
Сейчас был застёгнут только один. Я открыла сумку и проверила. Документы на месте. Деньги на месте. Блокнот на месте. Я открыла блокнот на первой странице.
Там было написано – моим почерком, вчера вечером: «Регистраторша и пауза».
Я закрыла блокнот.
Постояла секунду неподвижно.
Потом медленно подошла к окну.
Во дворе санатория, у фонтана, стоял мужчина. Лет сорока, короткая стрижка, гражданская одежда. Стоял и смотрел на море. Не на меня.
Я смотрела на него.
Он так и не обернулся.
Кто-то знает, что я здесь. Кто-то был в моей комнате этой ночью. И ничего не взял. Просто посмотрел. Просто дал понять.
Продолжение - скоро.....