Мой тесть, дядя Витя, — человек суровый, но справедливый. Суровость его заключается в том, что он считает рыбалку не отдыхом, а священным ритуалом, сравнимым по строгости с полетом в космос. Когда я женился на его дочери, он долго присматривался ко мне, как кот к пылесосу. А потом в один прекрасный вечер за ужином он отложил вилку, посмотрел на меня поверх очков и сказал:
— Значит так, зятек. Через две недели — нерест. Покажешь себя на рыбалке. Не поймаешь ничего — значит, ты мне не родня, а так, комплект салфеток под шашлык.
— Дядя Витя, я готов, — ответил я, хотя последний раз держал удочку в пионерлагере, когда поймал старый кроссовок.
— Кроссовки не в счет, — прочитал он мои мысли с пугающей точностью. — Снаряжение за мной. Свои галоши не бери, у меня есть запасные. У тебя нога какого размера?
— Сорок второго.
— О, — сказал дядя Витя с каким-то странным облегчением. — Значит, сапоги мои бывшие тебе подойдут. Я в них два года картошку копал. Они разношенные — как родные станут.
Я тогда еще не знал, что фраза «как родные» будет иметь буквальное значение. И что эти сапоги пережили три войны, две реки и одну безуспешную попытку затопить их в бане.
Ночь перед рыбалкой я не спал. Ворочался, вспоминал, где удочка, где крючки, и главное — зачем я вообще согласился. Жена, моя любимая Света, повернулась ко мне спиной и сонно буркнула:
— Не дергайся. Папа сказал, что если ты не поймаешь хотя бы одну рыбину, он запишет тебя в книгу рекордов Гиннесса как «самого бесполезного зятя в истории человечества».
— Он так прямо сказал?
— Нет. Он сказал: «Передай своему лососю, что я уже яму для него приготовил в огороде — под компост». Но я смягчила формулировку.
В три утра я стоял на кухне, пытаясь понять, как надеть камуфляж дяди Вити, который был мне на два размера больше. Штаны болтались на бедрах, как парус в штиль, а куртка висела так, что я напоминал уставшего спецназовца-переростка, которого забыли покормить месяц назад. Дядя Витя появился на пороге бесшумно, как привидение, что странно для человека под сто двадцать килограмм.
— Ты чего, рыбу своим видом пугать собрался? — хмыкнул он, разглядывая меня. — Надевай свою одежду, а то на пугало похож.
Пока я переодевался, он заметил на столе мой новенький финский нож за пять тысяч рублей — купленный вчера в порыве рыбацкого вдохновения. Нож был красивый: рукоятка из карельской березы, лезвие черное, коробочка бархатная. Я его даже из коробки еще не доставал.
— Это что за монстр? — дядя Витя взял нож с той осторожностью, с какой сапер берет мину.
— Нож, — гордо ответил я. — Финский. Закалка. Титан. Можно консервы открывать, можно ветки рубить, можно...
— Можно жену до утра не пускать домой, потому что ты этим ножом будешь показывать фокусы, — перебил он. — Для чего он? Салат на берегу резать? Спрячь. Рыба не бобёр, её ножом не глушат. Рыбу глушат умом и терпением.
— У меня есть еще экстракт валерьянки, — сказал я, чтобы как-то оправдаться.
— Это для кого? Для рыбы? Ты ее успокоить собрался перед тем, как съесть? — дядя Витя схватился за голову. — Зятек, ты или гений, или идиот. Ну, время покажет. Поехали.
Мы сели в его «Ниву», которая, по ощущениям, помнила еще динозавров. Дверь со стороны пассажира не открывалась, поэтому я залезал через водительскую, при этом ударился головой несколько раз. Дядя Витя терпеливо ждал.
— Ремень пристегни, — сказал он.
— Здесь есть ремни?
— Тебя пристегнуть отдельным тросом? Я приготовил на всякий случай.
Наконец я уселся. Дядя Витя включил зажигание, и «Нива» издала звук, похожий на кашель старого бабушкиного кота. Потом еще раз. Потом чихнула и завелась. Тесть включил радио: оттуда зазвучала песня про белые розы.
— Дядя Витя, это что?
— Музыка, — спокойно ответил он, выруливая со двора.
— Но... почему? Вы же рок слушали в молодости, Света говорила.
— Слушал. Но потом понял: рок — это агрессия. Рыба чувствует агрессию, а «Белые розы» — это нежность. — Он зыркнул на меня. — Ты чего ржешь? Проверено на практике. Вруби «Руки Вверх!».
Я так и не понял, шутит он или нет. Но вид у дяди Вити был абсолютно серьезный. Я переключил радио. Заиграло что-то бодрое про крошку.
— Вот, — удовлетворенно кивнул он. — Рыба любит ритмичную музыку. Карась вообще под Шуфутинского пляшет, а щука, говорят, под «Мурку» засыпает. Но у меня проверено — лучше всего клюет на «Крошку мою». Итак, погнали.
Мы выехали на трассу. Было темно, тихо, только «Нива» дребезжала всеми своими ста двадцатью семью деталями. За окном мелькали березы, похожие на черные спицы. Дядя Витя молчал ровно до тех пор, пока мы не свернули с асфальта на грунтовку. И вот тут его прорвало.
— Слушай, зятек, — начал он, ловко объезжая яму, в которой могла бы спрятаться целая «Газель». — Ты главное — не бойся. Рыба — это не тигр. Она не выпрыгнет и не укусит тебя за лицо. Хотя однажды была история...
— Какая история?
— Не важно. Важно другое: ты должен чувствовать воду. Понимаешь? Вода — это мать. Рыба — это её дети. А ты зашел в гости и вести себя надо вежливо.
— То есть не орать? — уточнил я.
— Не орать — это первое. Второе — не материться. Моя знакомая, тетя Зина, она вообще разговаривает с рыбами ласково. Называет их «мой сладкий окунечек» и «золотце карасик». И знаешь, клюет у нее лучше всех.
— А вы тоже так делаете?
— Я — мужчина, — гордо ответил тесть. — Я просто думаю эти слова про себя. Мысленно, чтобы не позориться.
Примерно через час мы приехали. Место было красивое: река изгибалась подковой, на противоположном берегу стоял сосновый лес, а над водой стелился туман, такой плотный, что, казалось, его можно резать ножом. Тем самым финским, который я оставил дома по совету тестя.
Мы выгрузились. Дядя Витя начал колдовать над снастями с такой сосредоточенностью, будто собирал бомбу. Я оглянулся в поисках, куда бы присесть, и тут выяснилось, что стула у меня с собой нет вообще.
— А вы на чём сидеть будете? — спросил я, оглядываясь.
— На ящике. Ты молодой, здоровый — постой на ногах. Это полезно для осанки. И вообще, в армии мы знаешь сколько стояли?
— Я в армии не служил.
— Знаю, — вздохнул дядя Витя. — Это заметно. Ладно, садись на пенек вон тот, корявый. Только проверь, чтобы не мокрый был.
Пенек оказался не просто мокрым — он был пропитан сыростью насквозь, словно здесь всю ночь стоял пожарный гидрант. Но я сел. Я был готов к лишениям. Я — рыбак.
— Смотри сюда, — начал тесть, насаживая червя. — Это делается нежно. Червяк — он живой, ему больно. Ты должен проникнуться его страданиями.
— Проникнуться страданиями червяка? — переспросил я.
— Ты сейчас издеваешься? — дядя Витя поднял бровь. — Ладно, понял я, юморист. Короче, насаживай и закидывай. Да не туда! Туда, где кувшинки. Рыба любит кувшинки.
Я закинул. Спиннинг у меня был старый, советский, с катушкой, которая скрипела как немазаная дверь психбольницы. Причем скрипела она не просто громко — она издавала звук, похожий на крик чайки, которой наступили на хвост.
— Ты бы её маслом капнул, — поморщился дядя Витя.
— Нечем.
— Ну тогда молись, чтобы рыба была глухой.
Сидим. Тишина. Только кукушка где-то кукует. Я считаю: раз, два, три... на пятнадцатой кукушка замолчала, видимо, устала.
— Слушай, зятек, — вдруг сказал дядя Витя. — А чего ты вообще на Светке моей женился?
— Люблю, — ответил я искренне.
— Это понятно. Я про другое: она же с характером. Как мать. Утром встает — и уже полдня ругается. Неужели не бесит?
— Бесит, — честно признался я. — Но я же тоже бешу. Мы друг друга стоим.
Дядя Витя хмыкнул. Пожевал губами. Потом его поплавок резко ушел под воду. Так резко, что я даже испугался.
— ОПА! — заорал тесть, делая подсечку амплитудой в полметра. — Есть! Чувствуешь? Благородная борьба!
Он вытащил небольшую плотвичку. Трепетно снял с крючка, подержал в руке, зачем-то поцеловал в пузо, а потом аккуратно отправил в ведро.
— Красавица, — прошептал он. — На уху пойдет. Давай, теперь ты. Покажи класс.
Я закинул удочку второй раз. На этот раз почти туда, куда надо. Проходит минута, другая, третья. Поплавок начинает дрожать, словно у него эпилептический припадок. Я вскакиваю с пенька, чуть не падаю в лопухи.
— Тащи! — командует тесть. — Не тяни резину, тащи, говорю!
Я тяну. Тяну так, что удочка гнется дугой. Леска натягивается до звона. Из воды, разрывая туман, показывается нечто. Огромное, мутное, страшное. У меня сердце уходит в пятки, потом обратно, потом застревает где-то в районе горла.
— Боже, какой экземпляр! — шепчет дядя Витя, вскакивая с ящика. — Это он! Это монстр! Сын мой, ты взял беса на крючок!
Я продолжаю тянуть. Руки дрожат, напряжение нечеловеческое. И вот из воды, вращаясь, словно выходя из портала в другой мир, показывается... старая, заиленная резиновая калоша сорок пятого размера, полная тины и какой-то мелкой живности. И в этой тине трепыхается мелкая лягушка. Лягушка смотрит на меня с таким укором, будто я испортил ей утренний заплыв.
Тишина. Дядя Витя открывает рот, закрывает, снова открывает.
— Классика, — наконец выдыхает он. — Чистая классика. Первый блин комом, первый трофей — калошей. Поздравляю.
— Я хотел щуку, — мрачно говорю я, снимая калошу с крючка.
— Щука, она хитрая. Она видела, что ты к ней с калошей идешь, и подослала разведчика. Лягушку отпусти. Представляешь, сидит лягушиха дома, ждет мужа с червяками, а тут ты её на крючок.
— У лягушек нет мужей.
— Откуда ты знаешь? Ты с ними разговаривал? — дядя Витя был непоколебим. — Калошу забираем. Отличная калоша, почти новая.
Мы меняем место и переходим на соседнюю заводь. Дядя Витя колдует с поплавками, я пытаюсь отмыть руки от тины, которая воняет так, будто здесь похоронили мамонта триста лет назад. Второй час рыбалки приносит мне двух ершей размером с мой большой палец и одну мелкую уклейку, которую я, снимая с крючка, случайно швыряю обратно в воду.
— Вот это уже талант, — комментирует тесть. — Сделать из рыбы бумеранг. Ты не рыбак, ты иллюзионист.
У него дела идут лучше: три подлещика, один окунь и что-то непонятное, похожее на рака без клешней. Дядя Витя рассматривает это нечто долго и пристально.
— Это чудо юдо, — выносит он вердикт. — Рыба-каприз. Отпущу-ка я её, грех такое есть. Она же ни разу не рыба, а так, недоразумение.
Он отпускает чудо-юдо обратно. Я начинаю подозревать, что дядя Витя не столько рыбачит, сколько проводит научную конференцию на тему «Кто тут плавает и почему».
К одиннадцати часам утра жара становится сильнее, и клев окончательно встает. Рыба, видимо, ушла в запой или на корпоратив. Дядя Витя глубокомысленно чешет затылок, потом открывает термос.
— Пей, — говорит он, наливая мне в железную кружку густую темную жидкость.
Я принюхиваюсь. Пахнет чаем и... это что, коньяк?
— А разве рыба не услышит запах?
— Во-первых, она уже услышала твой нытье, твою калошу и твою катушку-консервную банку. Во-вторых, коньяк — это не водка. это ароматерапия. Я пью, чтобы обмануть свой страх провала.
— Логично, — говорю я и делаю глоток. Горячо, вкусно, и сразу перестает болеть спина, которую свело от стояния на ногах три часа.
Туман давно рассеялся. Видно, как на том берегу пасутся чьи-то коровы. Одна из них мычит так громко, что дядя Витя вздрагивает и хватается за удочку — на автомате.
— Скажи, — неожиданно начинает он, глядя не на меня, а куда-то вдаль, на противоположный берег. — Ты мою дочь действительно любишь?
— Действительно, — отвечаю я, ставя кружку на траву.
— И жену мою уважаешь? Несмотря на то, что она вечно сует нос не в свои дела и называет тебя "этот твой усатый"?
— Про усатое впервые слышу, но уважаю. Она вкусно печет шарлотку.
— Это да, — соглашается дядя Витя. — Шарлотка у нее божественная. Ладно, проехали. Вопрос второй: картошку сажать приедешь?
— Приеду. У меня даже лопата своя есть.
— А ты не сломаешь её об камень, как в прошлый раз?
— В прошлый раз камень был виноват. Он был слишком твердый.
Дядя Витя молчит минуту. Потом сплевывает в воду (это у него, видимо, такой ритуал одобрения) и говорит:
— Ладно, хрен с тобой. Не умеешь ты рыбачить. Это факт. Но ты упертый и не ноющий. За это прощаю. Давай последнюю попытку. Видишь вон тот коряжник, где вода черная и круги идут?
— Вижу.
— Там щука стоит. Я её знаю. Мы с ней два года воюем. Она у меня три блесны утащила и один поплавок, сволочь полосатая. Ты закидываешь ровно туда. И делаешь вид, что ты — червь.
— Как это — червь?
— А вот так. Ты должен стать медленным, спокойным и глупым. Никаких резких движений. Шевелись, как червяк. Дыши, как червяк. И думай, как червяк.
— А червяки думают?
— Я же сказал — будь глупым. Отключи мозг. Это твой шанс, зятек. Стань червем. Других идей у меня нет.
Я подхожу к коряжнику. Закидываю удочку и мысленно превращаюсь в червя. Скучного, жирного, медленного. Ни о чем не думаю. Пустота в голове. Абсолютный червивый дзен.
И тут случается это.
Леску перекашивает так, будто под водой взорвалась маленькая граната. Моя удочка, лежащая на берегу, резво, как заяц от лисы, начинает ползти в сторону воды. Ползет сама! Я секунду смотрю на это с каким-то философским спокойствием (червяки же не паникуют, верно?), а потом понимаю, что если сейчас не схвачу, я останусь без снасти. А дядя Витя меня убьет. Сначала голыми руками, потом этой самой удочкой.
— ДЕРЖИ! — орет тесть таким голосом, что коровы на том берегу пугаются и убегают.
Я хватаю спиннинг. Ощущение такое, что на том конце крючка висит не рыба, а троллейбус номер семь, который пошел на таран. Меня сносит с места. Я спотыкаюсь, падаю и пропахиваю носом глиняный склон, съезжаю вниз, теряю сапог, но не отпускаю удочку.
— Витя! — ору я, пытаясь удержать равновесие. — Она меня затащит!
— Нельзя помогать! — бегает по берегу дядя Витя, но вместо помощи просто размахивает руками, как ветряная мельница. — Это твой бой! Ты — спартанец! Ты — Леонид! Ты помнишь, что я говорил про червя? ЧЕРВИ НЕ СДАЮТСЯ!
Я делаю невероятное усилие. Мне кажется, сейчас порвутся не мышцы — порвется реальность. Но я перехватываю удочку поудобнее и начинаю вываживать. Леска гудит, как струна. Я делаю шаг назад, второй, третий. Рыба идет на уступ.
И тут она выскакивает из воды.
Это щука. Средняя — килограмма на два с половиной, но с таким характером, что она явно читала Джека Лондона и смотрела боевики Ван Дамма. Она изгибается в воздухе, сверкая чешуей, и приземляется... прямо в ведро дяди Вити.
То есть в то самое ведро, где лежат его три подлещика и моя заиленная калоша, которую он не выкинул.
— Ах ты, варвара полосатая! — ахает тесть, бросаясь к ведру.
В ведре начинается локальный апокалипсис. Щука, оказавшись в тесном пространстве, устраивает настоящее светопреставление. Подлещики разлетаются в разные стороны — один приземляется мне на голову, другой — в кусты крапивы. Калоша, которую щука задела хвостом, грозно встает на дыбы и переворачивается, заливая дядю Витю водой с ног до головы.
Дядя Витя пытается схватить хищницу голыми руками. Щука, естественно, это не оценила. Она делает резкий рывок, вылетает из ведра, и в этот момент тесть, наступая в лужу, падает. Но падает не как-нибудь, а прямо на ведро. Так что теперь он сидит в ведре, как на троне, с щукой, которую он чудом зажимает между колен.
Я смотрю на это и не знаю, смеяться или звонить в МЧС.
— Ты чего стоишь? — кричит он мне. — ПОМОГАЙ, ЧЕРВЬ ТЫ ЭДАКИЙ!
Я подбегаю. Мы вместе, как два пожарных, пытаемся успокоить щуку. В итоге она оказывается в пакете. Живая, здоровая, но явно обиженная на весь мир. Дядя Витя сидит на траве, в мокром камуфляже, и смотрит на меня.
— Зятек, — говорит он после долгой паузы. — Ты это видел?
— Видел.
— И я видел. Если ты кому-нибудь расскажешь, что я сидел в ведре, я скажу Свете, что это ты в прошлом году её любимый цветок залил святой водой «для придания сил».
— Это был эксперимент! — возмутился я.
— А это был несчастный случай на рыбалке. Договорились?
— Договорились.
Мы собираем вещи. Я несу пакет со щукой и гордостью, которую пока не осознал. Дядя Витя ковыляет сзади, слегка прихрамывая.
Мы сидим в машине. Я за рулем (тесть сказал, что у него трясутся руки от пережитого, хотя я подозреваю, что это от коньяка). У меня покарябан нос, у него штаны пропитаны рыбьим жиром и тиной. Щука лежит в пакете на заднем сиденье и периодически грозно хлопает хвостом.
— Ну что, зятек, — говорит он, закрывая глаза. — Ты понял, почему я тебя рыбачить тащу?
— Чтобы унизить? Чтобы показать, какой я никчемный городской червяк, который не может отличить окуня от плотвы?
— Нет, — вздыхает он. — Дурак ты. Чтобы был повод сказать тебе, что ты молодец. Понимаешь? Жёны у нас бабы. Они умные, хозяйственные, но они не скажут мужику: «Ты справился». Они скажут: «Ты чего такой грязный?» или «Ты опять рыбу не поймал?». Мужик должен слышать от мужика поддержку. Не нытьё, не критику, а: «Ты красавчик», что его уважают. Иначе он зачахнет. Так вот, ты молодец, уважаю! А щуку я сам почищу: она злая, покусает еще. А ты налей мне еще чаю, вон тот термос не допит.
Я нажимаю на газ. Мы выезжаем на трассу. Солнце уже высоко, поля золотятся, и в этот момент я понимаю: ради этого стоило потерять старый спиннинг и остатки самооценки. Потому что сейчас, глядя в зеркало заднего вида на дядю Витю, который дремлет с калошей в обнимку (он все-таки забрал её «для бани»), я чувствую, что стал чуточку больше, чем просто зятек. Я стал частью этой странной, сумасшедшей, но очень родной вселенной.
— Дядя Витя, а завтра поедем на рыбалку? — спрашиваю я, чтобы разбавить тишину.
Он не открывает глаз. Уголки его губ поднимаются.
— А вот завтра — нет. Завтра тёща сказала клубнику сажать. И если ты опять посадишь куст вверх корнями, я запишу тебя в книгу рекордов уже не как зятя, а как садовода-антихриста.
— Я тогда просто буду стоять и смотреть, как вы сажаете.
— Умная мысль. Ладно, вези домой, там нас ждут. И запомни, зятек...
— Что?
— Самый лучший клев бывает не на реке. А когда ты понимаешь, что твои люди — они с тобой рядом. Даже если они ловят калоши.
Я улыбаюсь и включаю радио. Оттуда, как по заказу, играет «Крошка моя». Щука мирно лежит в пакете, дядя Витя посапывает на пассажирском, и это лучший день в моей жизни.
Подпишись, если понравилась рассказ!