Мои картины – это мой духовный автопортрет. Они никак не относятся к так называемому объективному миру явлений. Это вещи для созерцания, а не для словесной интерпретации, подобно тому как музыка – для слуха, а шоколад – для еды.
Бексиньский предостерегал зрителя от попыток перевести его визуальный язык в набор однозначных символов или метафор. Он настаивал, что работает не умом, а интуицией и чувствами, и каждая картина рождается как отражение его внутреннего состояния, а не как иллюстрация какого-либо литературного смысла.
В другой беседе на вопрос о зашкаливающей мрачности своих сцен он отвечал также категорично:
Вероятно, я мрачный человек, если мои картины так воспринимаются… А писать что-то радостное лишь потому, что это труднее, чем то, что идет из моей души, – считаю полнейшим идиотизмом.
Художник создавал собственную мифологию не опираясь напрямую, хотя и оглядываясь порой, на религиозные или мифологические сюжеты.
Повторяющиеся архетипические образы, будь то мать с ребенком на руках, всадник на коне, обезглавленное тело, фигура с распахнутыми крыльями и т.п. возникают то тут, то там, но каждый раз в новом загадочном контексте.
На это работало и то, что, как уже говорилось, Бексиньский принципиально не давал картинам названий. Он боялся привязать изображение к конкретному сюжету. Идея красивая, почти рыцарская. Но с другой стороны, картинам присваивались душные артикли, и сказать что-то в духе «как же я обожаю AA78» звучит просто нелепо. Такой подход явно не на пользу атмосфере, и только настолько атмосферный художник мог себе такое позволить.
Визуальный язык Бексиньского вообще достаточно противоречив в своей сути. Он отталкивающе уродлив и одновременно завораживающе красив.
#art #personalii
