Глеб потёр лицо, отгоняя наваждение. Он шагал рядом с лешим и почти убедил себя, что это Данил идёт рядом — подтрунивает, по-братски подкалывает, не со зла. Такой уж был его старший брат. Всегда рядом. Сколько Глеб себя помнил, Дэнчик был его личным ангелом-хранителем — так говорила бабушка.
Южель шёл тихо, едва слышно насвистывая что-то своё. Казалось, леший пришёл в себя и выглядел спокойным. От этого и у Глеба как-то отлегло. Он доверял Южелю. Доверял как брату.
Глеб не заметил, как провалился.
Бабушка Валя пила чай из своей любимой чашки — китайский фарфор, с драконом. Глебу эта чашка нравилась, но бабуля никогда не позволяла брать её в руки. Когда над чаем клубился пар, мальчик почему-то представлял не китайского дракона, а Змея Горыныча — только с одной головой. Любимым его мультиком был «Добрыня Никитич и Змей Горыныч», и Змей там был совсем не такой, как в книжках, — добродушный почти.
Баба Валя смотрела в окно сталинской многоэтажки на серое ноябрьское московское небо.
Мелкий дождь капал не переставая, струйки стекали по стеклу. Сегодня она
присматривала за Глебом: Арсений был занят делами, Светлана повела Данила на футбол.
Восьмилетний Глеб сидел напротив, грыз баранку, перед ним стоял стакан шоколадного молока.
На большой кухне, где умещались и буфет, и обеденный стол, пахло корвалолом и пирогом из духовки — она пекла его всегда, когда внук приезжал в гости.
— Баб Валь, — спросил мальчик, болтая ногами, — а почему мы к маминым родителям не ездим?
Бабушка ответила не сразу. Какое-то время смотрела в окно, потом медленно поставила чашку на блюдце и сняла очки. Грустная улыбка тронула её губы.
— Так их уже нет, Глебушка.
— Как нет? Умерли? — он отложил баранку и, закусив нижнюю губу, посмотрел на бабушку, чуть нахмурив рыжие бровки.
Бабушка кивнула.
— А ты их знала?
— Знала. Приходили они ко мне. Давно, ещё когда папа твой с мамой только встречаться начали.
— Приходили? Зачем?
— Просили, чтобы я папе твоему сказала: не надо, мол, со Светланой. Не пара они.
— Почему не пара?
Бабушка вздохнула, чуть пожала плечами.
— Отец у неё на заводе работал, мать — медсестрой. Люди хорошие, работящие. Для дочки хотели жизни понятной, надёжной. А Арсений мой тогда студентом был — без гроша за душой. До Бауманки успел и в училище отучиться, и армию отслужить. Светлана уже почти диплом получала, собиралась в школу работать, а он только на первый курс поступил. Вот и боялись: бросит, мол. Да и что студент и семья — вещи несовместимые.
— А ты что им сказала?
— Сказала: сын мой своего добьётся. — Она помолчала. — Они ушли, даже не попрощавшись. Но я их не виню. Они за дочку переживали.
Глеб молчал, забыв про баранку и молоко. Смотрел на капли за стеклом — как они догоняют друг друга, как скатываются вниз.
— И так и не помирились?
— Не успели, Глебушка.
Больше он не спрашивал.
Что-то перенесло его на несколько лет вперёд — уже после смерти бабушки. И Данила.
Он впервые остался дома один. Куда ушли родители — не знал, или не помнил. Слонялся по большой пятикомнатной квартире, не зная, куда себя деть. Мультики не хотелось. За приставку садиться — тоже: она сразу напоминала о Даниле, как они рубились вдвоём, как брат не давал ему проиграть слишком позорно.
Зачем он полез в стол в отцовском кабинете — и сам не понял.
Папка.
Газетная вырезка, 2004 год. Теракт на перегоне «Автозаводская» —
«Павелецкая». Погибли 44 человека. И фотография. Пожилые мужчина и женщина. У мужчины, несмотря на возраст — а на снимке ему было, наверное, за пятьдесят — рыжая копна кудрявых волос.
Чужие люди.
Но почему-то такие родные.
Глеб сел на пол, скрестив ноги, и очень долго смотрел на фотографию. Он не знал, что чувствовать: злость на этих людей, которые отказались от собственной дочери, — или боль от того, что их больше нет. Как нет Данила. Как нет бабы Вали.
Он всхлипнул.
И вдруг явственно услышал голос брата:
— Эй, мелкий!
Глеб остановился.
— Эй, мелкий! — повторил брат. — Чего застыл как вкопанный? Это я, Дэн!
Данил стоял посреди двора — рыжий, лохматый, в выцветших шортах и старой футболке с «Королём и Шутом». Шлем под мышкой, чёрный, с жёлтой молнией. Улыбался во весь рот.
Живой.
Лес исчез.
Исчезли одноклассники и Южель — будто их и не было.
Глеб растерянно огляделся. Их московский двор. Песочница с облупившейся краской, качели, которые всегда скрипели на одну и ту же ноту. Старая акация у забора — её каждую весну обещали спилить и каждую весну забывали. Всё на месте. Всё своё.
На нём тоже были шорты, футболка с Наруто и стоптанные кроссовки — левый уже почти просил каши. Мамка обещала, что на выходных они пойдут в торговый центр и купят новые.
Что-то кольнуло внутри — быстро, как игла, — и сразу пропало.
— Дэн… — у Глеба перехватило горло. — Ты же…
— Чего я? — Данил прищурился с ленивой усмешкой. — Пошли, говорю.
И потрепал его по затылку — небрежно, по-братски. Ладонь была тёплой.
Глеб зажмурился.
— Я скучал, — выдохнул он почти шёпотом.
Брат что-то пробормотал в ответ — тихо, неразборчиво, будто слова тонули где-то на полпути.
Глеб вдруг шагнул вперёд и крепко обнял брата — так, как никогда не обнимал его при жизни.
Мальчишки же не обнимаются. Но сейчас было всё равно.
— Дэн. Ты же не бросишь меня?
Брат нахмурился и посмотрел на него — так, будто Глеб сморозил какую-то глупость. Но потом просто улыбнулся.
— Куда рванём? На Воробьёвы?
Данил подтолкнул его к байку, ткнул шлемом в плечо.
— Надевай.
Погнали.
Глеб надел шлем, застегнул ремешок — пальцы чуть дрожали — и сел сзади. Обнял брата за пояс, прижался шлемом к его спине. Почувствовал запах — пот, солнце, старая ткань футболки. Живой запах.
Он закрыл глаза.
Вдруг стало легко. Так легко, как не было уже очень давно — с того самого дня, когда в прихожей зазвонил телефон и отец снял трубку.
Братишка был жив. Всё остальное — лес, Навь, одноклассники, леший — всё это был бред. Просто бред.
Питбайк тронулся.
— Дэн, — прошептал Глеб. Он знал, что брат не слышит — ветер, шум мотора, шлем на голове.
— Я люблю тебя.
Конечно, он никогда бы не произнёс этого вслух, глядя ему в глаза. О таком не говорят. Не говорят — и всё. Просто знают.
Он крепче обнял брата за пояс и не открывал глаз.
Москва летела мимо.
Жара плавила асфальт, воздух дрожал над капотами машин, но на скорости было не жарко — было хорошо. Ветер бил в грудь, свистел в шлеме, трепал майку.
Данил крикнул что-то — радостное, бессмысленное:
— Йоху-у-у!!!
И Глеб засмеялся. Засмеялся по-настоящему, как не смеялся уже, наверное, целую вечность. Вытянул руку вперёд — прямо в ветер, в жару, в это синее московское небо.
— Йоху-у-у! — заорал он следом, и голос сорвался, и это было совсем не важно.
Данил загоготал в ответ.
Они мчали по набережной, Москва-река блестела справа, слева мелькали деревья. Глеб смотрел вперёд и думал, что вот так и надо жить — вот так, на скорости, с братом, со смехом, с вытянутой рукой. Ни о чём не думать. Никуда не опаздывать. Никого не бояться.
Впереди показались Воробьёвы горы.
Данил сбросил скорость, кивнул вперёд:
— Там классно. Сам увидишь.
Байк стоял у парапета. Данил повесил шлем на руль, взъерошил рыжие кудри, подставил лицо ветру.
Глеб встал рядом.
Внизу блестела Москва-река. По ней медленно тянулся белый теплоход — маленький отсюда, игрушечный. Напротив раскинулись Лужники, правее — сталинские высотки, и вся Москва до горизонта, дымчатая от жары.
Ветер здесь был другой — сильный, чистый, с реки.
— Ну? — Данил толкнул его плечом. — Классно, да?
Глеб смотрел вниз. На реку, на мосты, на крошечные машины на набережной.
— Классно, — выдохнул он.
Брат усмехнулся и облокотился на парапет. Совсем близко к краю. Потом, не переставая улыбаться, подтянулся на руках и легко перемахнул через ограждение — на карниз, по ту сторону.
Раскинул руки и рассмеялся.
Ветер трепал его рыжие кудри, футболка с Королём и Шутом хлопала на груди. Внизу блестела Москва-река. Белый пароход уже стал ещё меньше…
Глеб смотрел на него — заворожённо и с примесью страха, которого почему-то совсем не хотелось слушаться.
— Оставайся со мной, мелкий! — крикнул Данил. — Тут всегда лето. Здесь всегда я. Никакой школы, никаких родителей. Делаем всё что хотим. Хочешь, прямо сейчас прыгну в реку? И со мной ничего не будет. Обещаю.
Глеб почувствовал за спиной движение. Не ветер — что-то другое. Колыхание воздуха, почти живое. Что-то было не так.
Но он не хотел оборачиваться. Не хотел думать. Дэн — вот он, живой, смеётся, раскинув руки над рекой. И ему хотелось верить. Верить, что можно перемахнуть следом и прыгнуть вместе с братом — и ничего не будет, и с ним тоже ничего не будет.
Рука потянулась к верху ограждения.
Перемахнуть — не составит труда.
— Глеб…
Голос донёсся как будто из тоннеля — далёкий, приглушённый. Повеяло прохладой. И ещё чем-то — смолой, мхом, холодным камнем. Запахом леса, какого не бывает летом в Москве.
— Глеб?
Данил обернулся. И вдруг нахмурился — глядя куда-то за спину брата. В его взгляде промелькнуло что-то такое, чего Глеб никогда у него не видел. Даже когда Дэн по-настоящему злился. Даже тогда.
Глеб медленно повернул голову.
Воздух за его спиной плыл. И в этой дымке он видел бледные и перепуганные
лица Полины и Марка.. А ещё Южель. Леший двигался медленно, будто что-то пыталось не пустить его сквозь портал. На зеленоватом лице отражалась почти физическая боль. Но изумрудные глаза горели решимостью, а руки, похожие на крепкие ветви дуба, тянулись к нему.
— Глеб… — снова прохрипел Южель.
Подросток снова посмотрел на брата. Лицо его снова было нормальным. Но в светло-карих, почти янтарных глазах что-то изменилось — что именно, Глеб не мог назвать словом. Только чувствовал, как они тянут его, как магнит. Руки сами потянулись к верху ограждения.
Всё происходило как в замедленной съёмке. Он подтягивался, медленно-медленно, будто в болоте. Медленно заносил ногу.
Левая рука Южеля — с шерстяным обережным браслетом, с вплетённой в него ивовой лозой — потянулась к подростку.
Глаза Данила блеснули янтарём. Ярко, словно вспышка, которая на мгновение ослепила.
Силуэт брата начал меняться. Вытягиваться. Сереть, становиться прозрачным. Сквозь него проступили рёбра, позвонки, кости черепа. Данила больше не было. Только чёрная тень — бестелесная, пустая, с горящими янтарными глазами, которые тянули, высасывали, не отпускали.
Тень схватила Глеба за руку и потянула к себе.
Прикосновение было как прикосновение космоса. Но не того космоса, где есть звёзды и луна.
Пустого. Без света, без тепла, без ничего.
Где-то на самом дне сознания мелькнули слова Полины — про тени у костра. Но что именно она рассказывала? Глеб уже не мог вспомнить. Уже не мог думать вообще. Мысли исчезли. Исчезла Москва. Осталась только пустота, только тень, высасывающая его изнутри, и — Южель.
Лешему наконец удалось схватить его за котомку.
Южель не думал о том, почему на Глебе другая одежда и почему он вдруг стал моложе. Он знал, что ему нужно вытащить его. Их обоих отсюда. Тот, с кем был Глеб, очень походил на человека — и даже на самого Глеба. Но
Южель, как тот, кто знал призраков Нави мог отличить Морок, Тень или любое
нечто от живой сущности
Глеб почувствовал резкий рывок назад.
Тень не отпускала. Он не мог пошевелиться, не мог помочь. Только чувствовал — между лешим и этим существом идёт борьба. Не только за его тело. За его душу.
— Чур меня! — вырвалось у него вдруг — как тогда, при первой встрече с Южелем. Но на этот раз в голосе не было страха перепуганного школьника. Было что-то другое. — Сгинь!
Тень не ожидала этого. Хватка ослабла.
И в тот же момент они оказались там, где должны были быть. В лесу.
Глеб снова был в школьной форме — мятой, грязной, кое-где уже рваной. Южель упал на землю рядом. Тяжело дышал, прижав руку к груди. Лицо его посерело и напоминало по цвету пожухлые прошлогодние листья.