В Боровске начала 1880-х, в деревянном доме, где снимал комнаты молодой учитель арифметики Константин Циолковский, творилось чёрт пойми что. Существенную часть своего и без того скудного жалованья этот нескладный, вечно сутулящийся человек спускал на цинк, медную проволоку и серную кислоту, чем регулярно доводил молодую жену Варвару до слез. Но в тот вечер в доме собрались гости - соседи и кое-кто из учеников. Хозяин обещал показать "фокусы".
На столе громоздилась неуклюжая конструкция из стеклянных банок, деревянных стоек, резинок, каких-то торчащих металлических стержней - собранная буквально из хлама. Циолковский поправил съезжающие на нос очки, склонился над машиной и начал крутить ручку.
Сначала раздался электрический треск. Затем между металлическими шарами проскочила ослепительная синяя искра. Гости инстинктивно отшатнулись от стола. Константин Эдуардович, не переставая вращать рукоять, кивнул на столешницу. Там, словно по команде невидимого кукловода, вдруг задергались и пустились в дикую пляску вырезанные из картона человечки. На потолке сами собой зазвенели крошечные колокольчики. Очередная рукотворная молния со щелчком пробила насквозь картонных человечков, и в доме тут же запахло гарью.
Учитель ждал восторгов и расспросов о том, как он это сделал, но соседи боком, по стеночке потянулись к выходу, от греха подальше.
Уже на следующий день по занесенному снегами Боровску поползли слухи: учитель-то из женского училища - чернокнижник, с нечистой силой знается, молнии в избе пускает.
Соседи часто останавливались посреди пыльной улицы и задирали головы. На самом краю тесового сарая, балансируя тонкими руками, стоял растрепанный мальчишка. Он не просто лез на верхотуру ради озорства - он готовился воспарить. Мать, Мария Ивановна выходила на крыльцо, вытирала руки о передник и, глядя на эти акробатические этюды, только качала головой.
— Эх ты, птица моя! Блаженный! — кричала она, улыбаясь.
Она единственная не ругала его за разорванные на коленках штаны и вечные синяки. Отец, Эдуард Игнатьевич, был человеком совершенно другой породы. Обедневший польский дворянин, он держал дом в своём железном кулаке. Лицо этого человека редко выражало хоть какие-то эмоции. Если в коридоре раздавались его шаги, Костя вместе с братьями моментально расходились по углам и начинали делать вид, что занимаются чем-то серьёзным. Эдуард Игнатьевич не выносил праздности, зато всячески поощрял ручной труд: заставлял сыновей пилить доски, строгать и возводить во дворе новые верстаки - мол, появятся ещё сыновья и им тоже нужно будет где-то работать.
А летом, когда отец уходил на работу, Костя выбегал в поле за селом, разматывал катушку ниток и запускал самодельного бумажного змея. Когда ромб из газет и лучины начинал яростно рваться из рук, мальчик доставал из кармана спичечный коробок с пойманным на кухне усатым тараканом, прицеплял к нити и отправлял "пассажира" вверх, прямо к облакам. Глядя на это, Костя придумывал на ходу невероятные истории про небесные корабли, про космос и цивилизации, которые живут где-то там, далеко-далеко. Он даже отдавал свои порции леденцов младшему брату, лишь бы тот сидел рядом на траве и слушал его фантастические бредни о полетах.
Зима 1868 года изменила всё. Долгое катание на санках на ледяном ветру привело к тому, что Костя сильно простудился.
К вечеру лицо девятилетнего мальчика покрылось пунцовой сыпью, а горло горело так, будто внутрь плеснули кипятка. Скарлатина. Несколько дней Костя метался по влажным простыням в горячечном бреду, не узнавая ни мать с мокрым полотенцем в руках, ни хмурого отца. Врач, который приехал его осматривать, лишь развёл руками - оставалось уповать на крепкий организм.
И организм не подвёл. Лихорадка спала. Но когда мальчик наконец открыл глаза и сел на кровати, он с ужасом осознал, что больше ничего не слышит. Голоса братьев, лай дворовой собаки, скрип половиц - всё бесследно исчезло. Вместо этого в ушах стоял звон "дз-з-з-з".
Он отказывался с этим мириться. Запирался в комнате, яростно ковырял в ушах пальцами, пытаясь вытянуть воздух, словно поршнем насоса. Он делал это с таким исступлением, что однажды из слуховых проходов потекла кровь. Не помогло.
Отрезанный от разговоров, подвижный сорванец в одночасье стал изгоем. Сверстники перестали брать его в игры. Они потешались над тем, как Костя нелепо вытягивает шею, щурится и старается по губам прочитать чужую речь. Постоянные насмешки сделали свое дело. Мальчик замкнулся, подолгу сидел один в углу двора.
А через несколько лет скоропостижно ушла из жизни Мария Ивановна. Та, что называла его "птицей", ушла, оставив глухого подростка наедине со строгим отцом и миром, который отказывался с ним общаться. Отгородившись от чужих взглядов, Костя засел в отцовской библиотеке. Там он начал жадно глотать страницы книг по точным наукам.
Мальчишка начал мастерить во дворе хитрые, удивительные механизмы, пытаясь на практике понять всё то, что он вычитывал в книжках. Эдуард Игнатьевич отлично видел, что сын поглощён наукой. Нужно было ему как-то помочь и в 1873 году отец принял радикальное решение. Он выделил шестнадцатилетнему Косте небольшое содержание, купил билет на поезд и отправил его в Москву - туда, где больше возможностей. Может там в люди сможет выбиться.
Денег, которые присылал отец из дома - около десяти-пятнадцати рублей в месяц, - вполне хватило бы на сносную жизнь, горячие обеды, одежду и неплохую съёмную квартиру. Но Костя тратил эти деньги совсем иначе.
Каждое утро он выходил из крошечной съемной каморки и отправлялся в булочную. Там он покупал на девять копеек черного хлеба. Это был весь его рацион на день. Ни чая, ни картошки, ни куска дешевой колбасы он себе не позволял. Только вода и хлеб. Зато в карманах его потрепанного пальто всегда звенели сэкономленные деньги, которые он спускал в аптеках и лавках старьевщиков на Сухаревке. Ртуть, серная кислота, цинковые пластины, стеклянные колбы и стопки подержанных учебников по аналитической геометрии ценились им гораздо выше горячих щей.
Одежда юного исследователя быстро превратилась в лохмотья. Штаны зияли дырами, проеденными едкими реактивами, волосы постоянно торчали во все стороны. На улицах московские мальчишки часто дразнили этого долговязого оборванца с безумным взглядом, который вечно бормотал себе под нос какие-то формулы.
Надежным убежищем от издевательств мальчишек для него стала Чертковская публичная библиотека. Костя приходил туда к самому открытию. Он усаживался за дубовый стол, ставил перед собой нелепую жестяную трубу для слуха и с головой уходил в новые книги. За три года этот худой подросток в кислотных пятнах самостоятельно проглотил весь университетский курс математики и физики.
Именно там, среди высоких стеллажей с потертыми корешками, на странного глухого юношу обратил внимание библиотекарь. Это был щуплый человек с пронзительными глазами, который сам жил в крошечной комнатушке, спал на голом сундуке и раздавал свое мизерное жалованье нищим, но талантливым студентам. Звали его Николай Федоров. Тот самый эксцентричный философ-космист, мечтавший о воскрешении всех умерших предков и расселении человечества по иным планетам.
Федоров регулярно подкладывал увлеченному юноше редкие книги по точным наукам, помогал доставать запрещенные тома. Библиотекарь видел перед собой не просто чудака, а жадный до знаний ум. Но они ни разу не заговорили о космосе или полетах к звездам. Циолковский из-за своей глухоты избегал долгих бесед, стесняясь переспрашивать, а деликатный Федоров не навязывал философские идеи парню, который с остервенением грыз гранит науки. Константин Эдуардович узнает о великой концепции своего молчаливого покровителя лишь спустя десятилетия из случайных статей и будет с гордостью говорить: "Он был моим хорошим другом!".
Московское затворничество закончилось так же внезапно, как и началось. Черный хлеб с водой сделали свое дело: Костя страшно исхудал, начал падать в обмороки от истощения. Эдуард Игнатьевич, получив весточку от московских знакомых о том, что сын бродит по городу в грязных тряпках и живёт впроголодь, пришел в ярость. Он велел Косте немедленно паковать свои колбы и возвращаться домой, в Вятку, куда к тому времени перебралась семья.
В багажном вагоне вместе с бледным юношей ехали не модные столичные костюмы и не гостинцы родным. Там тряслись тяжеленные ящики с самодельным электрическим оборудованием, мотками медной проволоки и горами исписанной бумаги. Столицу он не покорил, диплома не получил. Зато в его голове теперь был целый архив знаний, которые ждали лишь одного толчка, чтобы превратиться в нечто невообразимое. И этим толчком должен был стать обычный уездный школьный класс.
Вернувшись, Константин перебивался случайными грошовыми подработками - давал уроки математики на дому. Чтобы окончательно не пойти по миру и добывать деньги на серную кислоту и цинк законным путем, нужен был диплом. Самоучка принял единственно верное решение - сдавать экзамены на звание уездного учителя экстерном.
Комиссия в гимназии отнеслась к глухому кандидату без малейшего пиетета. На устном экзамене один из проверяющих, не стесняясь, ковырял в носу. Экзаменатор по словесности и вовсе безостановочно строчил что-то в бумагах, даже не поднимая глаз. Но всё же экзамен был сдан блестяще.
Осенью 1880 года свежеиспеченный педагог получил распределение в Калужскую губернию - в старообрядческий уездный Боровск. Обустраиваясь на новом месте, Циолковский снял комнату в доме местного священника Евграфа Соколова.
Вот только постоянная работа в училище отнимала всё его время. Возиться с кастрюлями, штопать дырявые носки и колоть дрова молодому учителю было некогда. И тогда Константин принял сугубо прагматическое решение: женился на дочери квартирного хозяина, Варваре.
Никакой романтики, пылких вздохов при луне и прогулок за ручку не было и в помине. Позже он напишет в мемуарах:
Пора было жениться, и я женился на ней без любви, надеясь, что такая жена не будет мною вертеть, будет работать и не помешает мне делать то же. Эта надежда вполне оправдалась.
Свадьба вышла специфической, под стать жениху. Венчаться молодые шли четыре версты пешком по пыльной дороге. Никаких нарядов, никаких гостей - в церковь никого не позвали. Праздничный банкет тоже отменили за ненадобностью. Пронырливые местные музыканты, попытавшиеся было грянуть марш под окнами молодоженов в надежде на полтину, были безжалостно выставлены вон. Как отмечал сам Константин Эдуардович, в тот день "напился и от души отпраздновал свадьбу только венчавший поп". А молодой муж времени даром не терял: прямо в день собственного бракосочетания он купил у соседа токарный станок, притащил его домой и до вечера увлеченно на нём работал. А жена, Варвара Евграфовна, повязала передник и пошла на кухню, готовить для своего чудаковатого мужа.
Жене Циолковский казался холодным и отстранённым человеком, но для боровских мальчишек он стал настоящим божеством. Высокий, бледный, неторопливый, говоривший странным женственным голосом, он не заставлял их зубрить скучные теории. Вместо этого он клеил из плотной бумаги огромные многогранники, чтобы на пальцах объяснять основы геометрии. А в ясные летние дни учитель выводил ораву пацанов в поле. Там он разворачивал бумажный шар, плавно уходящий в небо. Дети с восторгом неслись вслед за улетающим чудом, а сутулый учитель щурился на солнце, скрупулезно высчитывая подъемную силу.
Зимой чудачества продолжались с не меньшим размахом. Местные крестьяне, ехавшие на санях по льду замерзшей реки Протвы, часто истово крестились и натягивали вожжи. Навстречу им, разгоняясь до немыслимой скорости, летел человек на коньках. В руках Константин сжимал огромный раскрытый зонт. Стылый ветер надувал черную ткань, как корабельный парус, и он проносился мимо оцепеневших мужиков, заставляя лошадей вставать на дыбы.
Учитель ловил ветер, конструировал диковинные сани с гребными колесами и клеил бумажных ястребов, которых боровчане издали принимали за настоящих хищных птиц. Обыватели крутили пальцем у виска, называя математика блаженным, но Константину Эдуардовичу было абсолютно всё равно. Он уже мысленно преодолел земную атмосферу.
Перебравшись в 1892 году в Калугу, Константин Эдуардович получил место преподавателя арифметики и геометрии в женском епархиальном училище. Контраст был разительным: сутулый, глухой мечтатель, чья голова каждую секунду придумывала чертежи кораблей для покорения космоса, изо дня в день вдалбливал основы дробей румяным поповнам, чьим пределом мечтаний было удачно выскочить замуж за какого-нибудь дьякона.
Калуга в те времена была сплошным болотом, и Циолковский отчаянно пытался докричаться до "большой земли" - до столичных академиков. В 1890 году он собирает в папку свои расчеты цельнометаллического дирижабля и отправляет их не кому-нибудь, а самому Дмитрию Менделееву. К чертежам калужский учитель прикладывает письмо, в котором буквально умоляет светило снизойти до его работы:
Гнет обстоятельств, глухота с десятилетнего возраста, проистекающее отсюда незнание жизни и людей... надеюсь, извинят в Ваших глазах мою слабость.
Менделеев, титан отечественной науки, вежливо переправил его записи в Императорское Русское техническое общество. Тамошние эксперты повертели бумаги в руках, поцокали языками, признали идею "не лишенной остроумия", но на постройку дирижабля не дали ни копейки. Триста рублей, о которых просил Циолковский, так и остались для него недосягаемой суммой. Позже местная калужская пресса, проникшись сочувствием к чудаковатому земляку, объявила сбор пожертвований. Собрали пятьдесят пять рублей. Константин Эдуардович взял эти деньги, как он сам позже признавался, "со скрежетом зубов и затаенною душевною болью" - подачки больно били по самолюбию, но без них нельзя было купить ни листового железа, ни реактивов.
В 1903 году столичный журнал "Научное обозрение" всё-таки публикует его статью "Исследование мировых пространств реактивными приборами". Это был абсолютный прорыв. На этих страницах впервые в истории человечества математически доказывалось, что в космос можно улететь на ракете не при помощи пороха, а при помощи жидкого топлива. И что же произошло? Ничего. Научный мир статью просто не заметил, а тираж журнала благополучно отправился пылиться по библиотечным архивам.
А спустя пять лет природа уничтожила почти все наработки гениального изобретателя.
В апреле 1908 года в Калуге выдалась аномально теплая весна. Лед на Оке долго стоял, а потом река вскрылась разом, образовав гигантский ледяной затор. Вода начала стремительно прибывать, поднимаясь на немыслимые семнадцать метров. Калуга в считанные часы превратилась в ледяную русскую Венецию.
Дом Циолковских стоял в низине. Ночью вода прорвала заграждения и хлынула через окна прямо в комнаты. Константин Эдуардович метался по избе по колено в ледяной воде. Чтобы спасти свои приборы, он начал лихорадочно бросать в воду березовые поленья, а сверху кидал доски, выстраивая шаткие гати прямо поверх затопленного пола. По этим плавающим мосткам сутулый, насквозь промокший учитель таскал на чердак разбухшие от влаги стопки своих расчетов и миниатюрные модели аэростатов. За окнами в темноте с жутким скрежетом проносились огромные льдины.
Когда через несколько дней вода ушла, дом являл собой удручающее зрелище. Русская печь развалилась. На полу лежал толстый, зловонный слой речного ила. Дешевая мебель расклеилась, а листы тех книг, что Циолковский не успел вытащить наверх, размокли. Казалось, это конец - стихия уничтожила ту крошечную лабораторию, которую он годами собирал по крупицам.
Но именно тогда проявилась та самая упертость, воспитанная голодными годами на московском черном хлебе. Циолковский не стал опускать руки и жаловаться на судьбу. Он продал кое-какие вещи, занял денег, нанял плотников и велел им не просто починить гнилые полы, а надстроить над домом второй этаж.
Так появилась знаменитая калужская "светёлка" - просторная веранда-мастерская с отдельной дверью, ведущей прямо на плоскую крышу. Константин Эдуардович перебрался повыше. На ту самую крышу, с которой ему было гораздо удобнее смотреть на звезды.
Надстроенная над домом мастерская превратилась в его личный капитанский мостик. Калужане окончательно смирились с тем, что по соседству живет свихнувшийся, но безобидный гений. Чтобы быстрее добираться до училища, Константин Эдуардович обзавелся велосипедом. Высокий, худой, с развевающимися полами старой крылатки, он каждый день носился по немощеным калужским улицам, крутя педали и распугивая кур.
В середине десятых годов у местного изгоя неожиданно появился постоянный спутник. Обыватели недоуменно крестились, глядя на эту пару с лавочек. Рядом со старым учителем в помятом пальто шаг в шаг шёл щеголеватый, прекрасно образованный юноша из состоятельной семьи - Александр Чижевский.
— Подружился черт с младенцем! — язвительно шипели им вслед.
Разница в возрасте и статусе была колоссальной. Но они часами бродили вдоль берега Оки, не замечая никого вокруг. Циолковский на ходу подставлял к уху свою истертую жестяную трубу, а молодой студент увлеченно рассказывал ему о влиянии солнечных бурь на человечество. Молодой друг выбивал деньги на издание его брошюр, бегал по типографиям, спорил с цензорами и скупал тиражи, чтобы труды о космосе не пошли на растопку печей.
А потом грянул семнадцатый год. Империя рухнула, похоронив под обломками прежний уклад. Константину Эдуардовичу перевалило за шестьдесят, когда осенью 1919 года в его дом нагрянули чекисты. Кто-то из бдительных соседей накатал донос. Учителя усадили в вагон, увезли в Москву и бросили в камеру на Лубянке. К счастью, следователи быстро разобрались, что перед ними не опасный контрреволюционер, а глухой чудак, чья голова забита странными идеями о покорении космоса, а не белогвардейскими заговорами. Через пару недель его вернули домой.
Эта поездка стала для него судьбоносной. Молодой советской республике, взявшейся перекраивать весь мир на новый лад, требовались масштабные, планетарные идеи. Изумленные большевики внезапно обнаружили, что в заштатной Калуге уже сорок лет живет настоящий пророк, который математически доказал, что человечество может оказаться в космосе. То, что царские академики пренебрежительно считали бредом самоучки, идеально ложилось в новую идеологию страны.
Отношение к Циолковскому изменилось в одночасье. Ему назначили персональную пожизненную пенсию. В старый деревянный дом зачастили правительственные делегации, пионеры, летчики и журналисты. Его расчеты реактивных двигателей, чертежи многоступенчатых ракет и статьи о космических оранжереях, пылившиеся на чердаке десятилетиями, начали издавать огромными тиражами по всей стране. Ученый мир, который всю жизнь брезгливо отворачивался от калужского выскочки, теперь внимательно изучал каждую его формулу.
Но организм, выдержавший детскую скарлатину, голодные обмороки юности и годы изматывающего труда на износ, совсем ослаб. Летом 1935 года врачи обнаружили у Константина запущенный рак желудка. Операция уже никак не могла помочь.
В сентябре Константин Эдуардович уже лежал на койке калужской больницы. В коридорах стояли партийные чиновники, которые друг за другом заходили к нему в палату, телеграф безостановочно отстукивал слова поддержки от правительства, а центральные газеты публиковали новости о состоянии его здоровья на первых полосах. Мир наконец-то обратил на него внимание. Но было поздно.
Гаснущее сознание гения вряд ли радовалось этой обретённой славе. Славе человека, который дал нам спутники, придумал шлюзовые камеры, скафандры, орбитальные станции, ракеты и многое другое. Над Циолковским долго смеялись, называя чудаком, но если бы не его фанатичный труд - мы бы полетели в космос намного позже.
Дорогие читатели, спасибо за внимание, лайки, комментарии и подписки на канал!