Дом достался мне от деда.
Старый, деревенский, крепкий — дед строил сам в шестидесятых. Я приезжал каждое лето с детства. Знал каждую половицу, каждый запах. После смерти деда дом пустовал три года — я всё не мог выбраться. Наконец приехал в мае.
Первое что почувствовал — дом живой. Тёплое ощущение, не пугающее. Как будто рад что кто-то вернулся.
Потом узнал что это был дворовой.
Соседка Матвеевна — лет семидесяти, жила через дорогу всю жизнь — пришла познакомиться в первый день. Принесла пирог. Говорила охотно.
— У вашего деда дворовой хороший был, — сказала она. — Смирный. Дом держал — ни пожара, ни потопа. Дед ваш уважал его — угощение оставлял, по имени называл.
— А сейчас? — спросил я.
Она помолчала.
— Три года дом пустой. Дворовые без людей тоскуют. — Она смотрела в окно. — Иногда от тоски портятся.
— Что значит портятся?
— Начинают вредить.
Я хотел спросить дальше — как задобрить, что делать. Но она уже вставала.
— Вы обживайтесь пока, — сказала она. — Может и обойдётся. Не хотела пугать раньше времени.
Ушла.
Я думал: обойдётся. Первая неделя нормальная была — решил что правда обошлось.
Потом начались мелочи.
Инструменты пропадали, находились в других местах. Списывал на усталость.
Потом исчезла фотография матери. Я привёз, поставил на полку. Утром нет. Искал день. Нашёл под половицей в дальней комнате — лицом вниз.
Я стоял и смотрел на неё.
Мама умерла два года назад. Я до сих пор тяжело.
Это не случайность — лечь лицом вниз и оказаться под половицей.
Я пошёл к Матвеевне.
Рассказал.
— Он знает про маму, — сказала она тихо.
— Откуда?
— Дворовой живёт в доме — знает всё о семье. Поколениями накапливает. Кто умер, кто болел, что болит. — Она смотрела на стол. — Три года один — это много. В тоске они начинают делать больно. Не потому что злые. Потому что сами в боли. А как причинить больно — он знает лучше всех.
Я думал про маму. Про деда. Про то как я плакал здесь в первые дни — думал что один.
— Задобрить надо, — сказала Матвеевна. — Угощение у печи. Поговорить, попросить прощения.
— Поможет?
Она помолчала.
— Без имени — вряд ли. Дворовой без имени вас не услышит — он не знает что это к нему обращаются. Имя — это как ключ. — Пауза. — Ваш дед знал его имя. Записал может. Ищите.
— А пока ищу?
— Угощение оставьте всё равно. Хуже не будет.
Я оставил угощение. Говорил вслух у печи — странно, в пустой комнате, но говорил.
Два дня тишина.
Я думал: помогло.
На третий день проснулся и не смог встать.
Ноги слушались. Голова ясная. Но что-то держало за плечи — плотное, холодное, тяжёлое. Как две руки которые прижимают к матрасу. Я тянулся вверх — не пускало. Я лежал и чувствовал этот холод через рубашку — не снаружи, изнутри матраса, из-под спины.
Минут десять. Потом отпустило резко.
Я сел. Сердце колотилось.
Матвеевна была права — без имени он не слышал обращений. Угощение принял. Говорить — не слышал. И продолжал своё.
Я искал три дня.
Дед хранил всё — тетради, письма, хозяйственные записи. Читал подряд.
На четвёртый день в старой тетради между страниц — сложенный листок.
Дедов почерк.
Имя. И короткая запись: характер тихий, любит когда хвалят дом, не любит когда плачут в доме, угощать по пятницам.
Я читал это и думал.
Не любит когда плачут в доме.
Три года пустой дом — тоска. Потом я приехал. И плакал. По маме, по деду — в первые дни, несколько раз. Думал что один.
Был не один.
Он сидел в своём доме и слышал мой плач три года после плача никого — и окончательно сорвался. Не чужой враг — я сам. Своим горем.
Я сидел с листком и думал про это долго.
Вечером я не торопился.
Сидел у печи. Держал листок.
Называть чужое имя — это ответственность. Это значит взять на себя отношения с ним напрямую. Не просто жилец — хозяин. Дед был хозяином. Я — готов ли.
Потом решил: готов. Иначе зачем приехал.
Встал.
Назвал его по имени.
Сказал: я знаю твоё имя. Знаю что тебе было плохо три года. Знаю что я плакал здесь и тебе было ещё хуже. Это моя вина — я не подумал что ты слышишь. Прости. Я приехал насовсем. Дом не брошу.
Тишина.
Потом — что-то в доме изменилось. Трудно объяснить. Воздух стал другим. Спокойнее.
Я сказал ещё: буду оставлять угощение. По пятницам. Буду хвалить дом. Не буду плакать здесь — постараюсь.
Из-под печи — тихо, почти неслышно — выкатилась пуговица.
Старая, деревянная. С дедова пиджака — я помнил этот пиджак, он висел на крючке в сенях сколько я себя помню.
Я поднял её.
Стоял и держал в ладони.
Прошло две недели.
Инструменты на месте. Фотография мамы стоит на полке — я проверяю каждое утро.
Матвеевна говорит: хорошо что нашёл имя. Говорит: держи договор.
Я держу.
Но вот что не выходит из головы.
Он знает всё. Всё что болело, пугало, что было больнее всего. И он умеет бить точно — фотография лицом вниз это я понял сразу.
Сейчас договор. Имя. Угощение.
Но договор держится пока я здесь. Пока не бросаю дом. Пока не плачу.
Я стараюсь.
Только иногда ночью — когда особенно тяжело, когда маму вспоминаю — я сижу и держусь.
Потому что он слышит.
И помнит как делать больно.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#мистика #страшныеистории #домовой #деревня