Я как раз стянула с пальца колечко жира, которое неприятно липло к коже. Свекровь, Нина Андреевна, вплыла в кухню, не разуваясь, оставляя на мокром полу следы-кляксы. От неё пахло ландышами и чем-то спёртым, как от старого шкафа, который давно не открывали. Зять, Стасик, тёрся сзади с пакетом мандаринов. Данька, мой трёхлетний, тут же бросил машинку и уставился на гостей исподлобья. Чуял, видимо, что вечер перестанет быть томным.
Сначала молчали. Ели, звякали вилками. Тишина была вязкой, как сироп, который Данька разлил утром. Я не убрала до конца – липнуло.
– А супчик-то ты ему варишь? – спросила Нина Андреевна, не глядя на меня. Она обращалась к котлете. – Или одним фастфудом пичкаешь?
Я могла бы ответить, что варю. Что суп этот, куриный, с вермишелью-паутинкой, стоит в холодильнике с позавчера. Но промолчала. Отчего-то похолодело под ложечкой, и я тупо смотрела, как по краю её чашки с чаем ползёт капля.
Стасик хрустнул мандарином. Запахло цитрусом и надвигающейся грозой.
– Молчишь? – она наконец подняла на меня глаза, светлые, водянистые. – Молчи, молчи. Я ж с первого дня видела. Ни готовить толком, ни воспитать. Ребёнок у тебя дикий. Не говорит толком в три года, всё с машинками своими... Не мать ты, а так, недоразумение.
Я сидела и думала, дура, о том, что на скатерти, подаренной ею же, осталось пятно от вишнёвого компота. И что отстирать его можно только холодной водой. И о том, что у Нины Андреевны на кофте, кажется, та же самая брошка-веточка, что и в день нашей ссоры пять лет назад. Я всё пыталась вспомнить, было ли тогда так же больно. Нет. Тогда, наверное, боль была острее, а сейчас тупая, будто занозило под ноготь.
Повисла пауза. Стасик перестал жевать. Только в тишине стало слышно, как на плите щёлкает остывающая конфорка.
И тут Данька отложил ложку. Слез со стула. Бодро так, по-деловому. Подошёл к Нине Андреевне и похлопал её ладошкой по колену. Она аж вздрогнула.
– Баба Нина, – сказал он громко и очень внятно. Без запинки, без своей обычной каши во рту. – Уходи домой. Моя мама здесь живёт. И ей тут плакать не надо. А ты иди к себе. Там плакай.
И вернулся к машинке.
Гробовая тишина – это неточно. Не знаю, как описать тот звук. Может быть, так шуршит песок, когда последняя песчинка падает в часах. Свекровь открыла рот, и я увидела, что помада у неё немного заехала на зуб. Стасик смотрел в свою тарелку так, словно там открылся портал в ад.
Я поднялась. У меня дрожали пальцы, и я сжала их в замок. Не от страха – от какого-то облегчения. Оно было почти неприличным.
– Нина Андреевна, – сказала я, и голос прозвучал хрипло. – Вы кофе допьёте или как?
Она поджала губы. Резко встала, чуть не опрокинув чашку. Стасик засуетился, уронил мандарин на пол. Данька не обернулся. Его машинка «Скорая помощь» деловито загудела и скрылась под батареей.
Они ушли молча, оставив на вешалке запах ландышей и старой обиды.
Я подошла к сыну, села на корточки. В носу защипало.
– Дань, – позвала тихо.
Он поднял голову и улыбнулся беззубо, а потом протянул мне машинку.
– Мам, она сломалась. Мигалка не мигает. Почини.
Я взяла холодный пластмассовый корпус. Колесо болталось на соплях.
– Починю, – сказала я. – Конечно, починю.
И пошла к ящику с инструментами, на ходу вытирая руки о джинсы. Компотное пятно на скатерти так и осталось розовым. Ну и пусть.
Это художественный рассказ. Все персонажи и события вымышлены, любые совпадения случайны.